Володька нервно закурил и начал вышагивать по комнате, абсолютно не зная, что и как говорить. Майя следила за ним глазами и так же улыбалась. На миг Володьке подумалось, что она его разыгрывает, это успокоило, и он остановился.
— Ты разыгрываешь меня?
— Увы, милый, к сожалению, нет… Думай.
— А что думать? — глупо спросил он.
Майка опять рассмеялась:
— Если я оставлю ребенка, он будет твой и не твой, а… Олега. Вот и подумай, — сказала она, затянувшись папиросой.
— А он мой, Майя?
— Наконец-то догадался! — она перестала улыбаться и сказала устало: — Зачем же мне было приходить к тебе, Володька? Ребенок твой… Оставлять его или не оставлять, вот что мы должны решить. Понял ты?
— Я… не знаю… — растерянно сказал он.
Майя поднялась с дивана, медленным движением потушила папиросу.
— Господи, ну чего я от тебя могла ждать, кроме «не знаю». Ладно, кончим на этом. Я пойду…
Володька пошел проводить ее. У двери она погладила его по щеке небрежным, но ласковым жестом.
— Мальчик ты, мальчик… Какой из тебя отец, — сказала тихо и стала спускаться по лестнице.
Володька еще постоял у двери, прислушиваясь к стуку ее каблуков, к звуку захлопнутой двери в парадном, и только тогда вернулся в комнату. Он сознавал, что вел себя не так, что Майя ждала от него каких-то мужских слов, а он нес чушь и глупость. Но он действительно был растерян, даже потрясен так, что плохо, совсем плохо соображал, ведь такое с ним впервые… Ему вспомнилось, как при посадке в эшелон, когда уже знал точно, едет на фронт, где возможна смерть, у него вспыхнуло яркое, но странное желание — хорошо, если бы у него был ребенок от Юльки. Тогда он усмехнулся про себя: заработал инстинкт продолжения рода… И вот сейчас это реальность, у него может быть ребенок, а что-то невнятно бормотал, испугавшись, видимо…
Вечером после некоторых колебаний он решил рассказать все матери. Нельзя сказать, что она обрадовалась, но, не раздумывая, твердо сказала:
— Если ребенок твой, ты обязан жениться на Майе.
— Она замужем, мама, — промямлил он.
— Ну и что из этого? — спросила мать. — Ты понимаешь, в какое положение она попала! Если Майя — порядочный человек, то как…
— Ты опять, мама… Порядочный, непорядочный, — перебил Володька.
— Да, опять, — повысила голос мать. — Ты пойми, изменить мужу — это одно, а обманывать его всю жизнь, заставить содержать и воспитывать не его ребенка, это другое. А потом, разве ты сам согласишься, чтобы у твоего ребенка был чужой отец?
— Но как мы будем жить, мама?.. Ты же знаешь…
— Как-нибудь проживем, — тут уже мать прервала его. — Надо уметь отвечать за свои поступки. Честно говоря, мне трудно понять твои колебания, — жестковато добавила она.
— Хорошо. Я сейчас позвоню ей.
— Да, иди и звони.
Володька пошел в коридор к телефону, набрал Майкин номер… Очень долго никто не подходил, наконец взял трубку ее муж.
— А, Володя… Добрый вечер. Почему не приходите к нам? Майя у своей матери, позвоните туда.
Володька позвонил в Коптельский, долго слушал длинные гудки, а когда подняли трубку, голос был не Майкин:
— Ей нездоровится. Кто спрашивает?
Володька назвал себя.
— Сейчас узнаю, сможет ли она подойти.
Спустя несколько минут, показавшихся ему очень долгими, услышал Майку:
— Что скажешь?
— Майя, прости меня… Я растерялся, но… но, наверно, тебе надо разойтись с Олегом, а нам…
— Поздно, Володька, — перебила она. — У нас уже никого нет.
— Как нет? Не понимаю!
— Повторяю, — приглушив голос, сказала она, — никого нет. Теперь понял, глупенький?
— Понял, — глухо ответил он. — Как ты себя чувствуешь?
— Неважно… Я пойду прилягу. Пока, Володя.
Она повесила трубку, а Володька, понурив голову, вернулся в комнату.
— Сказал? — спросила мать.
— Мама, она говорит… она говорит, что уже никого нет, — упавшим голосом тихо произнес Володька.
— Господи… — прошептала мать и достала папиросы.
Володька пошел в «купе», как называл он свою комнатку при кухне. Лег на кушетку с тяжелым ощущением непоправимости. Ему вспомнилась Майкина усмешка, когда она сказала: «…ну чего я от тебя могла ждать…» А наверное, ждала, иначе зачем было приходить? Ждала хотя бы каких-то серьезных, мужских слов, а не маловразумительного бормотания.
На утро следующего дня он позвонил ей — как чувствует себя?
— Ничего, но на работу не пошла.
— Я приду к тебе, — с полувопросом сказал он.