— Пойдете? Вот здорово. А деньги — неважно, когда будут, тогда… — она взяла его под руку и потащила к очереди.
До заветной двери народу было немного, но пришлось подождать. Девушка вытащила папироску и потянулась к Коншину прикурить.
— Ты куришь? — неодобрительно покачал он головой.
— Я сегодня только… Я же сказала — гуляю.
— И в честь чего гуляешь?
— А так. Деньги же пропадут, так хоть посидеть, потанцевать… К тому же день рождения у меня сегодня, — добавила со смешком.
— Придумала? — не поверил он.
— Ей-богу, правда!
Бородатый важный швейцар открыл дверь и пропустил их. Раздевшись и спустившись в зал, они с трудом нашли столик. Играла музыка, пахло пряными кавказскими закусками, жареным мясом. У Коншина заныло в желудке и рот наполнился слюной. Усевшись, девица с важным видом взяла меню, просмотрела, но ничего, видимо, не поняв, передала Коншину.
— Заказывайте, что хотите. И не стесняйтесь, — бросила с небрежностью, скрывая ею растерянность и смущение, и понял Коншин, в ресторане она впервые. — Какое вино самое хорошее?
— А черт его знает, я не специалист.
Коншин стал заказывать, что подешевле, невольно поеживаясь, представляя, сколько это будет стоить, и она, заметив его неуверенность, раскрыла свою сумочку и незаметно передала ему деньги. Ощутив в руках нетонкую пачку, он успокоился.
— За что чокнемся? — спросил Коншин, поднимая рюмку.
— За то… за то, что я гуляю, — рассмеялась она.
— А откуда у тебя денежки?
— А вот это спрашивать неудобно. Я вас угощаю, а вы…
— Верно… Надеюсь, не краденые?
— Не-е, — беззаботно ответила она. — Мне брат подарил, давно еще, на день Победы… Меня Женей звать.
— Хорошо, Женя. Ты мне телефон оставь, отдам я тебе свою долю.
— Вы свой оставьте, сама позвоню.
— Валяй, записывай.
Она достала из сумочки совершенно новенький блокнот и с важностью записала его телефон.
— А теперь давайте гулять, — со смешной серьезностью заявила она.
И они начали «гулять»… Коншин навалился на еду, а Женька больше глазела по сторонам, рассматривала публику, задерживаясь взглядом на женщинах — как одеты. Сама-то она была в простенькой кофточке и короткой юбочке… Принесенный официантом счет на восемьсот двадцать рубликов смутил Коншина, но денег хватило и даже кое-что осталось. Женька спокойненько глядела, как он расплачивается, и ни капли сожаления не было на ее курносой мордашке.
— Куда тебя везти? — спросил он, когда сели они в старенькую «эмку».
— Не знаю… Некуда мне ехать, то есть поздно уже, заругают…
— Кто? Родители?
— Не-е, сестрица у меня строгая… А к вам можно поехать? — ляпнула вдруг без особого смущения.
— Ну, Женька… — протянул удивленно Коншин. — И не боишься?
— А чего бояться? Вы — хороший…
— Хороший я или нехороший, должна же понимать. Ты глупенькая, что ли, совсем?
— Я не глупенькая… Ну, поехали?
— Смотри, дурочка. — Он сказал шоферу свой адрес, подумав, может, девчонке действительно ночевать негде, но решил не трогать ее, не связываться с этой глупышкой.
К дому они подъехали со двора, чтоб пройти через черный ход. С парадного дверь их квартиры запиралась на все замки, а с черного оставалась лишь на одном английском. Когда шли через темный, мрачноватый двор-колодец, а потом стали подниматься по такой же темной, без единой горящей лампочки лестнице, Женька прижалась к нему и восхищенно прошептала:
— Интересно как… Будто в романе.
Коншин усмехнулся… Не сразу попав ключом в замочную скважину, он долго возился с замком, моля бога, чтоб дверь не оказалась запертой еще на один замок. Тогда придется стучать, будить соседей, выслушивать раздраженное бормотанье, а наутро еще и нытье Марьи Ивановны, матери восемнадцатилетней дочки на выданье, особы весьма любознательной что касалось жизни соседей, которая непременно усечет, что Коншин вернулся поздно и не один.
…Вообще их квартира, как, впрочем, и многие коммунальные квартиры, представляла собой явление любопытное. Было в ней четыре комнаты и одна маленькая при кухне, для прислуги. Когда в двадцать втором году Коншины въехали сюда, самую большую занимала Марья Ивановна с мужем, рабочим-трамвайщиком, коммунистом с еще дореволюционным стажем. В другой комнате, поменьше, жила бездетная пара, он — продавец на Сухаревском рынке, то ли в частной лавочке, то ли в государственной (этого никто не знал), она — прямо с обложки модного тогда романа «Наталья Тарпова», в кожаной куртке и красной косынке, рабочая-выдвиженка, подвизавшаяся на ниве общественного питания в нарпите. В третьей комнате обитал самый настоящий нэпман Ляпушкин, полный, краснолицый мужчина, почти всегда под хмельком («угар нэпа»), предчувствующий, видимо, печальный конец своей деятельности, с женой — худенькой блондинкой из дворян и с сыном, одногодком Коншина. Ну и в четвертой, бывшей спальне, жили Коншины. Нэповскую жизнь Коншин помнил плохо. Остались в памяти шумный Охотный ряд с обилием всяческой жратвы и бывший «Мюр-Мерилиз», где были куплены ему за семь рублей какие-то необыкновенные ботинки ярко-желтого цвета. В году двадцать девятом исчез Ляпушкин, а его жена переехала к матери, но вряд ли по своему желанию — комнату, наверно, просто у нее отобрали, и вселился в нее уркаган Сучков с беременной женой. Побушевал он на кухне, грозясь перерезать всех «буржуев», но не успела супружница разродиться, как посадили его за квартирную кражу, и попал он, как говорили, в знаменитые в ту пору Соловки. Больше его не видали. Сухаревский рынок перенесли к тому времени с площади на пустырь за кинотеатром «Форум», и продавец Барляев торговал уже в государственном магазинчике, поскольку частные лавочки ликвидировали. Жена его перестала походить на Наталью Тарпову, она заведовала столовой нарпита и щеголяла не в кожаной куртке, а в меховом манто. Забыта была и красная косынка. Она стала краситься, завивать волосы и вскоре сменила затрапезного Барляева на какого-то начальника из того же нарпита.