Выйдя из парадного, он медленно побрел домой… По дороге вспомнились последние Наташины слова, что ему рано еще жить самостоятельно, и он подумал, верно она сказала, если бы он умел «жить», то ему вполне могло хватить тех, правда, от случая к случаю, заработков к стипендии и пенсии, но он привык на войне жить часом и продолжал жить так же, не очень думая и заботясь о завтрашнем дне. Да и деньги, кажущиеся по довоенным представлениям большими, для нынешних цен, увы, такими не были и мгновенно исчезали из карманов, ведь даже обычный обед в коммерческом ресторане влетал в сотню, а когда этих сотен получалось в получку всего пять-шесть, то неудивительно, испарялись они быстро.
Пройдя Колхозную и свернув на 2-ю Мещанскую, он окинул взглядом строящийся большой дом. Строили его пленные немцы. Днем он видел их — обыкновенные рабочие мужики, работавшие споро и вроде в охотку, и как-то странно было представить, что и он стрелял в этих людей, и они в него…
Вернувшись с работы, увидела Настя: валяется Женька на диване, укрывшись с головой старым стеганым одеялом, и не шелохнулась даже, когда окликнули ее.
— Ты где ночь пропадала? — уже громче спросила Настя и сдернула одеяло.
Женька приоткрыла глаза, зевнула и сонно пробормотала:
— У Лидки я ночевала… А что, нельзя?
— А почему на занятия не пошла?
— Праздник же, Настя, отмена карточек, — растянула Женька в улыбке рот.
— Праздник-то праздник, но пропускать занятия нечего… Всего сотня у нас в доме, по новым деньгам десятка, не дотянем до получки.
— Займем где-нибудь, — беспечно проворковала Женька. — Теперь же жизнь хорошая пойдет, как до войны. Верно же?
— Не знаю, не знаю, — вздохнула Настя. — Дороги пока продукты по нашим-то деньгам, очень дороги.
— Так я слыхала, снижать обещались… Настя, а я сегодня колбасу ела! И булку белую! Вкуснота! — она потянулась, зевнула опять и стала одеваться.
Отец с работы, а работал он в типографии, приходил поздно, и они сели обедать без него.
Комната у них большая, метров двадцать пять, но заставлена плотно. К старой, еще дореволюционной мебели придвинут трофейный сервант с поблескивающим через стекла сервизом и рюмками, на грубо сколоченной тумбочке возвышался бронзовый рыцарь в латах, с копьем и на коне. Это все Петр привез после войны, когда на побывку приезжал.
За обедом рассказала Настя, что приходил к ним в медпункт какой-то странный художник, просил к нему прийти, рисовать ее хочет.
— Ну а ты? — живо, с интересом перебила Женька.
— Что — я? Не нужно мне это.
— Вот и зря! Познакомилась бы. Художники, они хорошо зарабатывают. Да и вообще пора тебе о жизни подумать, а то в старых девах так и останешься.
— Прекрати, — повысила голос Настя. — Мала еще уму-разуму учить.
— Я не мала. Я, может, больше твоего в жизни понимаю. Я так, как вы, жить не собираюсь.
— А как мы живем?
— Скучно живете. Один Петр из нас чего-то в жизни повидал, а мы… — махнула она рукой.
— Мы честно живем. Понимаешь — честно.
— А что толку! — хихикнула она. — С хлеба на воду перебиваемся.
— Так война же была, все так жили.
— Ну да, все! Видала, какие очереди в сберкассы? Значит, есть что менять. Это у тебя сотня, а у других небось тысячи!
— Нечестные тысячи-то, — покачала головой Настя.
— А в магазинах не спрашивают какие… — Она поднялась. — Я пройдусь, Настя?
— Заниматься надо, раз прогуляла.
— Охота по магазинам пошляться, что чего стоит теперь. Интересно же. Ну, отпусти, Настя, — начала она канючить.
Настя нехотя разрешила, и Женька, мигом одевшись, упорхнула.
Спустя немного пришел с работы отец, как всегда уставший, но сегодня со светлым и даже помолодевшим лицом. В руках — газета.
— Вот, доченька, и дождались, — широко улыбнувшись, сказал он, помахивая газетой. — Это надо же, и трех лет не минуло после войны, да еще какой, а карточки отменили. Большое спасибо надо Иосифу Виссарионовичу сказать, большое… Это все он о народе думает. Хотел было четвертиночку по такому случаю к обеду купить, но водочка-то кусается. Может, и правильно ее дорогой сделали, меньше баловаться будут.
— У меня пайковой чуть осталось, на рюмку хватит.
— Налей, ежели есть. Грех не выпить, радость-то какая. Уж больно тяжкий сорок седьмой год был, думал, не выдюжим, но дожили все-таки до светлого дня, дожили…
Он разделся, присел к столу. Настя достала из серванта крошечную рюмку, налила отцу.