В излишней сентиментальности упрекнуть ее было нельзя, а возможно, у нее просто лучший вкус на музыку, она же в консерватории ходит, подумал Коншин, вспомнив, как восхищалась она каким-то консерваторским концертом.
Настроение не поднималось, выпили еще по рюмке, потанцевали немного, поговорили о чем-то незначащем, и довольно рано, около двух ночи, стали расходиться. Точнее, ушли Коншин и Володька, остальные остались ночевать у Наташи, благо места в трехкомнатной квартире было достаточно.
— Чего она взъелась? — спросил Володька, когда вышли они на улицу. — Шибко сознательная?
— Не знаю… Ее отец начальник какой-то, видал, квартира. Ну и, наверно, не приняты у них такие разговоры, — ответил Коншин, закуривая.
— Ну и что у тебя с ней?
— Почти ничего, — пожал Коншин плечами. — Платоническая влюбленность, вроде школьных.
— Она мне Тоню напоминает, рассказывал я тебе… Думаю, Леша, такие девицы не про нас.
— Сейчас «не про нас», по-моему, все девицы. Ну что мы из себя представляем? — не без горечи сказал Коншин.
— Ты вроде моих приятелей — Сергея и Деева, все жаждешь чего-то из себя представлять? — уколол Володька, усмехнувшись.
— Да нет, я в том смысле, что мы не имеем твердого куска хлеба.
— Ну, кусок хлеба мы-то имеем. А у тебя вообще сейчас перспективы.
Я еще неважно работаю… Вот Марк, тот профессионал… а я пока… — он махнул рукой.
— Ты обещал сводить меня к нему, посмотреть картины.
— Сходим… Правда, он нелюдим, но я уговорю.
Дошли до Казанского вокзала. У подъездов толпились люди, рвавшиеся в ночные буфеты. Много инвалидов в потертых шинельках, на костылях, сильно раскрашенных девиц, ну и вообще типичных привокзальных личностей. Все они прилипли к дверям, стремясь в тепло, их не пускали без билетов на поезда, но, видимо, они как-то проникали, иначе чего же толпиться здесь.
На Переяславке Володька спросил:
— Ты был?
Коншин сразу понял, о чем его спрашивают, кивнул и пробормотал:
— Комиссар умер…
— Вот как… — вздохнул Володька. Помолчав немного, сказал, что отец Сергея должен скоро вернуться, его сактировали.
— Что это значит?
— Отпускают по болезни.
Радостно, но и хлопотно стало в доме Бушуевых — приехал из Германии старший брат Петр со своим фронтовым другом и сослуживцем майором Иваном Дубининым. В доме, конечно, праздник, бесконечное застолье, вкусная еда, хмельное веселье… Правда, сам Петр не очень-то весел, озабоченный. Приехал он не в отпуск, а на леченье в московский госпиталь. Ранений у него хватало, но одна рана все не заживала, требовалась операция, и неизвестно еще, как она пройдет, будет ли годен он после нее для дальнейшей службы.
Дубинин же приехал в отпуск, светила ему академия, уже готовился он к экзаменам, что летом будут, а потому резвился, с ходу принялся за Настей приударять, понравилась она ему еще в первый приезд в Москву, в сорок пятом, когда гуляли они напропалую, празднуя Победу, не верящие еще, что в живых остались… Не успел ввалиться, как бросился к ней с объятиями:
— Здравствуй, Настенька, невеста моя бывшая! Поцеловать-то разрешишь?
— Ни к чему это, — отодвинулась она от него.
— По-братски, Настенька, по-братски… Ну ладно, неволить не буду. Но ты, гляжу, похорошела, ослепнуть можно.
— Брось, Иван. С чего хорошеть-то? Достался нам сорок седьмой. Пожалуй, тяжельше военных лет оказался.
— Ну а подарочки примешь? — бросился Дубинин к чемодану. — Платье я тебе привез, туфельки… Вот держи…
— Ты что, Иван? Не жена я тебе, не любовница, чтоб такие подарки принимать. Убери, — твердо и строго сказала она.
— Ну, знаешь! При чем здесь жена, любовница? Я тебе как сестре своего фронтового друга дарю, а ты…
— Нет уж, избавь.
Женька, вертевшаяся в комнате, жадными глазками ухватила свертки и заныла:
— Настя, ну давай посмотрим, что товарищ Дубинин привез, интересно же.
— Тебе интересно, ты и смотри, — сказала Настя и вышла на кухню.
— Ну и сестрица у тебя, Петр, — повернулся Дубинин к другу.
— Наша порода, бушуевская… Не покупаемся мы, Ваня. И чего ты разлетелся, я же привез им барахлишка.
— Петр, а мне посмотреть можно? — спросила Женька, кругами приближаясь к чемоданам.
— Посмотреть — посмотри, — снисходительно разрешил брат.
Женька бросилась к чемоданам, раскрыла, вытащила платьице, прикинула сразу на себя, закружилась в вальсе.
— Мировое какое!
— Ладно, хватит, — приказал Петр. — Иван домой на побывку поедет, найдет, кому подарить.