За столом он об этом и заикнулся — не пора ли старшему сыну своим домом обзаводиться? Петр брови нахмурил, пробежала тень по лицу, ответил тихо, но так, что возвращаться к такому разговору уже не стоило:
— Лучше Катеньки не повстречал, а на худшей — зачем?
— Петр у нас однолюб, как и Настя, — фыркнула Женька, но тут же осеклась под тяжелым взглядом брата.
После обеда прошел Дубинин на кухню, где Настя посуду мыла. Присел рядом на табурет.
— Ты что, ежели помогать пришел, так вон вытирай тарелки, — не очень-то любезно предложила она.
— Давай, — взял он полотенце. — Я вот что хочу знать, Настенька, почему ты мне от ворот поворот дала в сорок пятом? Не нравился я тебе, что ли?
— Нравился… Мне тогда все, кто с войны, родными казались. Но торопился ты, Ваня. Знал же, погиб у меня Андрюша, не отболело еще, а ты под юбку сразу.
— Так мы же все шальные были от того, что живыми остались. Нам все сразу взять хотелось, чего в войну не имели. Это не в оправдание, а чтоб поняла. Вот и торопился… — вздохнул он. — Ну а сейчас как? Я о тебе все эти годы помнил…
— Что сейчас? Сейчас тебе помоложе надо. Да и благополучный ты больно, нет у меня доверия к таким.
— При чем тут это? — удивился он. — Тебе, что ж, неудачника нужно, чтоб было с кем маяться? — выдавил он усмешку. — Не понимаю тебя.
— А ты меня никогда не понимал и понимать не будешь. Разные мы с тобой, Иван, ох какие разные.
— Да… — задумчиво начал он, — обидела крепко ты меня тогда, ну и сейчас… тоже. Ладно, обиды не держу, ты ж родная сестра друга, но ведь такой поворот только от тебя получил.
— А до меня отказов не было? — улыбнулась Настя.
— Убей бог, не было, — рассмеялся он. — Может, потому и зацепила ты меня накрепко.
Тут Женька появилась, поглядела лукаво на обоих, хихикнула:
— Любезничаете? А может, товарищ майор в любви признается? Интересно! Хоть бы мне кто признался.
— Ты чего меня майором величаешь? Имя, что ли, не знаешь?
— А я не знаю — как? Дядей Ваней вроде не то, не маленькая я, Иваном неудобно, а отчества вашего я не знаю, товарищ майор. Давайте так и буду. Тем более, слыхала, в академию вы поступаете, значит, скоро генералом будете.
— Ну это не обязательно и не скоро.
— Будете! Наверняка! Верно, Настя?
— Думаю, будет.
— Ох, наверно, здорово генералом быть?! Всего навалом, деньжищ куча…
— Ты что все про деньги? — прикрикнула Настя. — Сроду у нас в доме про них разговоров не было.
— Разговоров не было, но и денег тоже, — засмеялась Женька. — Так и живем, перебиваемся, все счастливой жизни ждем, про которую отец все уши прожужжал. А ее все нет и нет.
— Хватит, балаболка! Садись-ка да помогай посуду мыть, — сказала Настя раздраженно.
— Это я с удовольствием, особенно если с товарищем майором вместе, — стрельнула она глазами в Дубинина.
А в комнате шел другой разговор. При отце братья старались быть друг с другом подушевней и не спорили. Михаил про завод свой рассказывал, что расширяется он, новые цеха строят, через годик-два продукции давать много больше будет, что сейчас, после отмены карточек, настроение у народа поднялось, да и слухи ходят, что зарплату прибавят, в общем, жизнь пойдет. Хоть и устали за войну, но работают с душой, ну и верят все, что жизнь вскорости лучше довоенной будет.
— Бессомненно, сынки, лучше будет. Раз такую войну выдюжили, так и хозяйство восстановим, — убежденно поддержал Михаила отец. — Помните, в тридцать пятом карточки отменили и через год-два жизнь наладилась, и недаром с легкой руки товарища Сталина сразу все заговорили: жить стало лучше, жить стало веселей. Эх, кабы не война, сейчас такая жизнь была… — мечтательно протянул под конец.