— Все это фантазия, Настя, — ответил он спокойно. — А то, что за ненависть приняли — просто неприязненность, высоких чинов не люблю…
— Честное слово дайте, что не знаете Петра.
— По всяким пустякам слово не даю.
— Не пустяк это для меня… Я же чувствую, чувствую… — она не спускала глаз с Марка.
— Ерунда это все, — поднялся он. — Давайте, помогу вам раздеться и работать начнем.
— Я сказала, не для того к вам пришла, — поднялась и она.
— Тогда работы я вам покажу. Может, поймете, зачем вы нужны мне.
Марк подошел к стоящим у стены подрамникам и стал срывать с них старые, застиранные простыни, которыми они были закрыты. Настя подняла глаза, и ее обступили страшные, странно изломанные фигуры в полосатых одеждах, истощенные до того, что были уж не похожи на людей, какие-то скелеты, обтянутые кожей.
— Вот здесь должны быть вы, Настя, — показал Марк на одно из полотен, где изображена была колонна военнопленных, проходящих через деревню, и ткнул пальцем на белое пятно холста. — У этой женщины должно быть ваше лицо. Поняли теперь?
— Ничего я не поняла. И как вы в таком кошмаре жить можете? — пролепетала она дрожащим голосом. — Неужто все так и было?
— Было, — хрипло подтвердил он.
— Значит, довелось вам весь этот ужас пережить? — сочувственно прошептала она.
— Довелось…
— И как это случилось? — тревожно спросила Настя, почуяв вдруг какую-то еще неуловимую для нее связь между пленом Марка и ее братом.
— Долго рассказывать, — как можно небрежней бросил он, догадавшись, что ухватила она нить женской своей интуицией, а ему это пока ни к чему. — Так будете мне позировать? Это же, — простер он руку к полотнам, — настоящее. Я и выжил там лишь для этого. Кроме меня, такое никто не напишет. Понимаете? Никто!
— А кому такой ужас надобен? Люди только от войны малость очнулись, а вы их — туда, опять в кровь, в кошмар… Не могу больше глядеть. Закройте.
— Ага, подействовало, значит! — вскрикнул он обрадованно. — Нет, глядите! Вот еще, еще… — и он стал вытаскивать новые холсты, а она, не понимая его странной радости, закрыла лицо руками.
— Не надо. Уберите.
— Смотрите, смотрите! — кричал он в каком-то исступлении. — Действует, значит, действует!
Настя резко рванулась к двери, но он схватил ее за плечи, повернул насильно к картинам и продолжал:
— Глядите! Вы должны на это смотреть!
— Да вы сумасшедший, — вырвалась она с трудом из его рук.
— Может, немного есть, — улыбнулся вдруг как-то смущенно, отойдя от Насти. — Но вы не бойтесь и не уходите. Я сейчас… — он стал накрывать полотна, а те, которые нечем было закрыть, поворачивал холстом к стене. — Вот увидели вы все, должны понять. Садитесь, поговорим спокойно.
— Не о чем нам, наверно, говорить, — покачала она головой, но села. — Не понимаю я ничего в этом, то есть в картинах ваших. Страшно мне только, что в таком ужасе живете… И в ненависти. А она мне вообще непонятна.
— Что ж, любить мне эту сволочь?! — кинулся он к одному из подрамников, рванул покрывало и показал на немецкого охранника. — Любить? Я его каждый день убиваю. Видите — убиваю.
Настя отвернулась, но успела заметить, что замахнувшийся киркой на охранника пленный похож на Марка.
— Я его там не мог убить. Так убиваю и убивать буду вот здесь, на полотне! Всю жизнь буду убивать! Понимаете? Всю жизнь!
— Жалко мне вас почему-то, — вздохнула она и жалостливо поглядела на Марка, покачав головой. — Жалко. Очень жалко…
— Это вы бросьте, — засмеялся он. — Я счастливый, у меня талант есть. Я с этими тварями рассчитаться могу. Вот не было бы этого — задохнулся бы, не выдержал, а может, и погиб… — уже серьезно, почти шепотом сказал последние слова.
Какое-то время молчали они. Марк закурил и, видать, успокоился, погас в глазах сумасшедший огонек, только чуть губы подрагивали. Настя поднялась, двинулась к выходу, но остановилась:
— Скажите, кабы вам этот охранник сейчас повстречался каким-то случаем, что бы вы сделали? — спросила и с затаенным страхом ждала ответа. — Неужто убили бы?
— А вы как думаете? — спросил он в упор, подойдя вплотную.
— Времени-то много прошло… Может, забыть все пора? — неуверенно начала Настя с неясной надеждой, что подтвердит Марк это.
— Забыть?! — вскрикнул он, и опять глаза странными сделались. — Такое не забывается! Немцев-то не встретить, а вот наших, из продавшихся, может, удастся, — добавил шепотом, сведя пальцы в кулак.
— И что ж тогда? — спросила, уже не скрывая страха, Настя упавшим голосом.