— Мне говорили некоторые, что плакат может засушить художника, — заметил Коншин.
— Ерунда! Если есть талант, ничего не случится, ну а если… Кстати, верите вы в свой талант?
— Не очень-то.
— Похвальная скромность. Наверно, лучше не переоценивать свои возможности, меньше потом разочарований.
Пил Анатолий Сергеевич неспешно и как-то равнодушно, но зато оглядывал всех входящих женщин. Коншин догадался, что его работодатель не очень-то любитель выпить, интересует его больше другое. Когда вошла в зал полноватая красивая грузинка, Анатолий Сергеевич даже приподнялся со стула, чтоб ее разглядеть.
— Бывают же женщины! — восхищенно пробормотал он, прищелкнув пальцами.
Коншин свои два коктейля допил и ждал, когда закончит Анатолий Сергеевич, чтоб заказать еще, но тот сказал:
— Вы себе заказывайте, я больше не буду… Мне предстоит еще.
Коншин, не почувствовав ничего от двух вкусных, но слабоватых коктейлей, заказал покрепче. Ему надо было немножко опьянеть, чтоб стать посмелей и непринужденней.
— Теперь, дорогой Коншин, вот что я должен вам сказать, — начал Анатолий Сергеевич, пристально глядя на Коншина. — С постоянно работающими художниками у нас существует некая… неофициальная договоренность…
— Какая? — прервал Коншин вопросом.
— Не торопитесь… Вы знаете, редакция у нас молодая, растущая, так сказать, расширяющаяся, а потому… разные непредвиденные расходы в связи с организацией, временные, конечно, — поспешил добавить он, — но, увы, в настоящий момент — необходимые. Вы поняли меня?
— Не совсем, — пробормотал Коншин.
Анатолий Сергеевич досадливо поморщился — придется этому недогадливому парню говорить напрямик, а этого не хотелось. Он помолчал немного, закурил, а потом небрежно бросил:
— Эти непредвиденные расходы мы договорились разложить на всех, кто заинтересован в расширении нашего дела и… в постоянной работе. Теперь поняли? — не дождавшись ответа, уточнил. — Это пустяки, всего пятнадцать процентов… — он выдохнул дым и откинулся на спинку стула.
— Да… понял, — покраснел Коншин. — Скажите, а Марк? Он тоже?
— Нет, он мало берет заказов. Он же творит, — снисходительно усмехнулся Анатолий Сергеевич. — Бог с ним. Есть люди, не понимающие, что жизнь коротка.
— Ну, если все… если со всеми так договорено, я, конечно, тоже… — пробормотал Коншин, еще больше покраснев.
— Я другого и не ожидал. Спасибо. Надеюсь, вы поняли, что это все на пользу дела?
— Да, конечно…
— Ну-с, желаю приятно провести время, а мне пора. Ждет дама, — он протянул Коншину руку. — Всего доброго.
Коншин смотрел, как легкой, уверенной походкой шел Анатолий Сергеевич к выходу, и не понимал, что же произошло — хорошее или плохое? Наверно, хорошее, ведь теперь он будет обеспечен работой, но почему так мерзковато на душе, хотя и сказал Анатолий Сергеевич, что все художники пошли на это, а раз все, чего ему… Но неприятное ощущение не проходило, и он заказал еще один крепкий коктейль, последний, решил он, так как сидеть ему здесь расхотелось.
Но тут вошли в зал два долговязых сильно подвыпивших иностранца, похоже американцы. Взобрались на высокие табуретки перед стойкой и, громко разговаривая и смеясь, заказали напитки, а потом, повернувшись к соседям, с хохотком, коверкая русский, сказали:
— Товарыщи, ви очень карошо били немцев, ви наши союзники, но почему у вас без конца в газетах, на радио — идейно, безыдейно? Это так скучно, это должно надоесть. Вам не надоело?
Коншин повернулся, с интересом ожидая реакции присутствующих, но все молчали… У композитора остекленели глаза, он делал вид, что ничего не видит и не слышит, поэт-песенник уткнулся в бокал соломинкой, мхатовский актер сполз вниз и пошел к выходу, на губах знаменитого поэта блуждала мефистофельская усмешка, у его жены испуганно забегали глаза. Только у подполковника-летчика, около которого и сидели американцы, сдвинулись брови и побагровело лицо. Остальная публика продолжала пить, перекидывалась словами, будто ничего не происходит.
Американцы сказали друг другу что-то по-английски, расхохотались и опять, уже откровенно издевательским тоном: «Идейно, безыдейно, как скучно! Неужто не надоело?»