— Прекратите! — вдруг стукнул кулаком по стойке летчик. — Товарищи, это же провокация! Вы что все как воды в рот набрали?
Но летчика никто не поддержал, кто-то пробормотал, что это же иностранцы, не стоит обращать внимания, не надо связываться, а то могут быть всякие осложнения. Черт с ними, сказал другой. В общем, вмешиваться никому не хотелось, и это возмутило Коншина, пожалуй, больше, чем пьяные подковыривания американцев. Он поднялся и, тяжело топая сапогами, прихрамывая, подошел к стойке. Он не знал еще, что скажет и что сделает, но не подойти не мог, нужно же как-то остановить бывших союзничков.
Американцы повернулись к нему с улыбочками и ждали, а он, не находя слов, угрюмо глядел на них в упор и молчал. Хотя на пиджаке Коншина не было орденских планок, но по сапогам и армейским бриджам они, видно, поняли, что перед ними бывший солдат. Они перестали улыбаться, один бросил другому что-то по-английски, а затем опять оба заулыбались и затараторили, что русский солдат — хороший солдат, что они «очен» его уважают, но вот что это «идейно, безыдейно» они не могут понять, это же так скучно…
Летчик, побагровев еще больше, хотел было что-то сказать, но тут к стойке подошел молодой мужчина в синем флотском кителе с пустым рукавом и, показывая через спину большим пальцем левой руки в зал, процедил что-то по-английски. Американцы переглянулись, поглядели в зал — из-за дальнего столика поднимались двое в штатском, но с выглядывающими из-под воротников рубашек тельняшками. Американцы кинули на стойку деньги и нехотя сползли со стульев.
Но когда они шли к выходу, те двое заступили им дорогу. Американцы остановились, потом попытались обойти справа, но бывшие морячки тоже двинули в сторону, встав перед ними, американцы тогда влево — моряки опять на дороге. И продолжалось это до тех пор, пока однорукий не крикнул командирским голосом:
— Пропустите, ребята!
Ребята пропустили и пошли за свой столик. Американцы скрылись за дверью.
Тут все облегченно засмеялись.
— Вот тебе и бывшие союзнички, — хихикнул кто-то.
— Скатертью дорожка…
— Так бы сразу…
— Молодец, браток! — хлопнул летчик по плечу моряка.
— Интересно, молодой человек, что вы им такое сказанули? — спросил поэт, щуря глаза.
— Что я из морской пехоты и со мной два парня оттудова. Ну и чтоб проваливали к чертовой матери, — небрежно кинул моряк и обратился к барменше: — Риммочка, за коктейли они заплатили?
— Все в порядке, Борис Афанасьевич.
— Мы за это «идейно» четыре года кровь лили, а они, гады… — пробурчал Коншин.
— Опоздали, милый. Надо было им это и сказать, — рассмеялся поэт.
— Ничего, зато он первым к ним подошел, — поддержал Коншина моряк и протянул ему левую, — Борис. Бывший капитан-лейтенант. Морская пехота.
— Коншин Алексей, просто пехота, — пожал он ему руку что есть силы.
— Пойдем к нам за столик?
— Спасибо, я уже закончил, — сказал Коншин и пошел в гардероб.
Швейцарам в коктейль-холле меньше пятерки на чай не давали, и они были до приторности услужливы. Пришлось и Коншину сунуть им бумажку после того, как подали ему бушлат, желали всего хорошего и приглашали заходить еще. А четыре сорок стоила пачка «Беломора», обеспечивавшая куревом на целый день. Ладно, не каждый день по таким заведениям ходишь, успокоил он себя.
Вышел он на оживленную, праздничную улицу Горького, но не сразу схлынула с него досада на себя, что стоял столбом перед американцами, а чего сказать — не нашел. То ли этот безрукий бывший капитан-лейтенант — врезал по-английски, те и смотались. Да и от разговора с Анатолием Сергеевичем непонятный осадок, не поймешь — радоваться ли постоянной работе, которую тот предложил, или не очень?
С Пушкинской площади завернул он на Страстной и пошел бульварами. Народа почти не было, только впереди маячила пара — женщина, шедшая быстрым шагом, а рядом коренастый мужчина, пытавшийся, видно, заговорить с нею и иногда заступавший ей дорогу. Коншин поравнялся с ними как раз в то время, когда мужчина опять встал на дороге, загородив ей путь. На нем была серая меховая шуба, наверно из волка, фасонистая кепочка, сшитая, безусловно, на заказ, а на ногах оленьи унты. Он что-то говорил, перекатывая длинную «казбечину» с одного угла рта на другой. С севера, видать, подумал Коншин, и хотел было пройти мимо, но женщина окликнула его:
— Остановитесь, пожалуйста! Помогите. Этот человек пристает ко мне.
Коншин остановился и повернулся к ним.
— Проходи, паря, — миролюбиво начал мужчина. — Не мешайся, дело у нас личное. Приехал вот с севера, а она тут… Видишь, домой не желает идти… — он усмехнулся, выплюнул папиросу, добавив: — Ты проходи, сами разберемся, — и махнул рукой.