— Вот видите, — торжествовала она. — Даже моя племянница — загадка, — и рассмеялась.
— В ваши годы, — улыбнулся Михаил Михайлович, — я уже более или менее разбирался в женщинах.
— У них же, бедных, — кивнула Антонина Борисовна и на своего сына, — юность прошла в окопах. Они еще глупые и наивные мальчишки.
— Тетя Тоня, мне кажется, наивна ты, думая так, — сказала Наташа с брезгливой гримаской.
— Что с тобой сегодня, милая? — покачала головой тетка.
— Ничего. Абсолютно ничего, — пожала плечами Наташа.
Михаил Михайлович увел разговор в сторону, спросив Коншина о его делах. Тот громко, чтоб слышала и Наташа, сказал, что у него есть договоренность с одним издательством на большую работу и он уже подумывает, не взять ли свободное посещение в институте или вообще перейти на заочный.
Михаил Михайлович искренне поздравил его, но по выражению его лица Коншин увидел, что дела его самого, видимо, не блестящи. Это было ясно и по его раздраженной реакции на слова Антонины Борисовны, почему он до сих пор не обратился в МОСХ. Он буркнул, это от него не уйдет, а пока ему хватает случайной работы.
Поговорили еще о том, о сем, а затем Антонина Борисовна вдруг вспомнила о похоронах Михоэлса, прошедших месяц тому назад, и выразила недоумение, кому же нужно было убийство этого актера.
— Думаю, Шейнин разберется. Ведь ему поручили это дело, — сказал Михаил Михайлович.
…С Сивцева Вражка шли втроем. Михаил Михайлович у Театра Вахтангова повернул к Собачьей площадке, сказав на прощанье:
— Алексей, вы хотели познакомить меня с вашим Марком. Не забыли?
— Нет. Сходим в ближайшие дни. Я позвоню.
— То, что вы рассказывали про него, меня заинтересовало. Всего доброго. Жду звонка.
Коншин взял Наташу под руку, и они пошли дальше по Арбату хоть и далекому от его дома, но знакомому ему с детства и любимому. В юности приезжал он часто в писчебумажный за бумагой и красками, помнил и довоенную краснонеоновую вывеску ресторана «Париж», превратившегося сейчас в обычную забегаловку. Был тихий зимний вечер, и было хорошо идти по старой московской улице, приятно держать руку на пушистом рукаве Наташиной шубки, только зря она не верит ему и думает о нем хуже, чем он есть. Около бывшей «Праги» он неожиданно для себя сказал:
— Наверно, мне надо развестись с Галей…
Наташа удивленно посмотрела — он никогда не говорил о ней.
— Она уехала на три года и вряд ли что-нибудь у нас продолжится.
— Наверно, не просто так она уехала. И так надолго, — Наташа сказала это таким тоном, словно и тут виноват был он.
— Она изменяла мне на фронте.
— Мне кажется, выдумали вы все.
— Есть доказательства — письма друзей. Фронтовых, — нажал он на последнее слово.
— Разве это доказательства? Вам захотелось или было нужно в них поверить. Вот вы и поверили.
— Зачем? Думаете, я легко поверил? Нет. Если бы хоть одно письмо она написала в госпиталь, а то полгода молчала. Чем я мог это объяснить?
— Не знаю, — безразлично ответила Наташа, а потом вдруг набросилась на него: — Чего вы так расхвастались о своих успехах? Тем более при Михаиле Михайловиче.
— Он спросил… я рассказал, — недоуменно пробормотал он.
— Нет, вы хвастались. Вот, дескать, как у меня все здорово. Стыдно это.
— Не понимаю, Наташа. Вы всегда все перевернете по-своему.
— Разве тетя Тоня ничего вам не говорила про Михаила Михайловича?
— Ничего… особого. А что?
— Да так… — ушла она от ответа.
Какое-то время шли они молча. Коншин думал, что действительно тогда в госпитале он почему-то довольно легко поверил письмам Леньки о Гале… Но нет, начал вспоминать он, совсем не легко, хватало всяких переживаний, и сказал:
— Вы всегда думаете обо мне хуже, чем я есть.
— Вы сами толкаете на это. Вот и сегодня, с этим хвастовством и насчет работы, и насчет этой разведчицы. И все об одном — какой вы хороший.
Коншин не нашел, что ответить. Что-то в словах Наташи, наверно, было правдой: она думала о нем хуже, чем он есть, а он старался изо всех сил показать, что не такой уж он плохой. Видимо, это было заметно. Он закурил, и лишь на Арбатской площади, около метро, промямлил, что, конечно, ему хочется перед ней быть хорошим. Потом он предложил не ехать на метро, а пройтись по бульварам, а там сесть где-нибудь на «аннушку», доехать до Покровских, а оттуда прогуляться пешком до Басманной. Наташа отказалась, сказав, что уже поздний час, а завтра ей на работу.
В парадном долго тянул прощанье, не решаясь поцеловать ее, но когда попытался, она отстранилась от него, досадливо поморщилась, сказав: