— Я тоже об этом думала… Она на Ивана-то твоего как-то странно поглядывала, будто задумала что.
— Это ты брось, чего ей задумывать, — Петр вытащил серебряный трофейный портсигар, достал папироску, закурил. — Отец-то сдал, Настя…
— А что делать? На пенсию же не пойдешь, на сто пятьдесят рублей.
Буду подкидывать вам деньжат, теперь они настоящие стали.
— Теперь-то, конечно, легче, — вздохнула Настя.
Тут перебила их разговор Женька, вбежала в комнату, разрумяненная с морозца, оживленная, как всегда.
— Есть, умираю! — и, не снимая шубенки, бросилась к буфету, за хлебцем.
Отломила горбушку черного, с аппетитом начала жевать, раздеваясь на ходу — шапку в одну сторону, варежки в другую, только шубу хоть по-человечески на вешалку повесила. Оглядела родичей и фыркнула:
— Чего это пригорюнились? Серьезные разговоры вели? Вы уж кончайте, у меня настроение хорошее, а вы тоску нагоните.
— Как занимаешься, скажи? — пробасил Петр.
— Ну вот, так и знала… Занимаюсь помаленьку, как все, так и я. Только ни к чему все это.
— Как это ни к чему? Ты что? — сдвинул брови Петр.
— А так… Ну, окончу я это медучилище, ну и какая моя зарплата будет?
— Опять ты о деньгах! — в сердцах воскликнула сестра.
— Опять… В магазинах-то бесплатно ничего не дают.
— Вот что я тебе скажу — драть тебя было некому, — тяжело поднялся со стула Петр и оправил ремень на гимнастерке. — Да, драть. Ты что, не понимаешь, какую войну страна выдюжила, сколько народу потеряла, а тебе, видите ли, зарплата мала. Еще училище не закончила, а о деньгах думаешь.
— Не только о деньгах, — возразила Женька, — я и о жизни думаю. Одна она у меня, а как проживу? Вот так, как жили и живем? Не улыбается.
— Ты улыбок от жизни не жди, свою жизнь строить надо, — покачал головой Петр. — А как ты ее строить собираешься?
— Вот этого-то и не знаю, — развела Женька руками. — И спросить не у кого.
— Спрашивать нечего, ты просто погляди вокруг — на отца, на братьев, на сестру. Честно все живут, отдают себя родине без остатка, о будущем думают, о стране, а ты?..
— А я без остатка — не хочу. Я в войну ничего не видела, обноски Настины носила, голодовала, ну а сейчас войны нету, значит…
— Значит, вынь да положь тебе распрекрасную жизнь? — перебил ее Петр. — Нет, дорогуша, за хорошую жизнь поработать надобно, без работы она к тебе, распрекрасная-то, не заявится.
— До чего скушное говоришь… Мне Настя все уши такими моралями прожужжала.
— Это на нее Лидка действует, — заметила Настя.
— Что еще за Лидка? Гнать ее в шею!
— Тебе только приказывать. Гнать, тащить да не пущать. Лидка мне не пример, с ней мне не по дороге. Не беспокойтесь.
— Слава богу, хоть это поняла, — обрадовалась Настя.
— А что эта Лидка из себя представляет? Какую такую дорожку она нашла? — допытывался Петр.
— Дворничихи нашей дочь. Да ну ее, и говорить неохота. Компании, вечеринки и все с мужиками старше себя вдвое, — объяснила она.
— Кабы только это, — заявила Женька усмехнувшись и не став, конечно, распространяться, что подружка ее не только гуляет, но обчищает пьяненьких мужиков.
— И на порог эту сучку не пускать! — прогремел Петр, резанув воздух ладонью. — Увижу — выгоню.
Прогремел, а сам задумался, поглядывая на сестренку, на самую маленькую, к которой всегда нежность испытывал. Замуж бы ее поскорей, пока не накуролесила бедовая. Кабы служил в России, да поближе к Москве, подобрал бы ей из своих молодых взводных ли, ротных хорошего парня, ну и устроил бы девке судьбу… Надо будет в госпитале приглядеться и, ежели кто понравится, познакомиться, в дом привести, показать сестренку, подумал он. А работа ей в любой части найдется, ведь диплом фельдшера получит, могут и звание присвоить. Хоть служба армейская и беспокойная, сегодня здесь, завтра там, но муж военнослужащий покрепче будет, нежели какой-нибудь там штафирка, ему не до гуляний, не до выпивок, ему службу надо служить, от звания к званию продвигаться… Потом его мысли перекинулись на Настю и он спросил ее:
— С Иваном-то был у тебя разговор?
— Какой разговор тебя интересует?
— Какой, какой? Знаю же, в сорок пятом в любви он тебе объяснялся.
— Так то в сорок пятом, — усмехнулась она.
— Он и сейчас к ней подъезжал, — выскочила Женька. — Слыхала ненароком.
— Пустое это все, Петр. И не будем больше.
— Почему? Иван мне жизнью обязанный, спас я его от штрафного. Ежели захочу, он все для меня сделает, в лепеху расшибется.