— Во, Петр, ты и прикажи ему на Насте жениться, а то засохнет она в старых девах, — рассмеялась Женька.
— Замолчи, балаболка! — прикрикнула Настя. — А ты, Петр, глупости не говори. Не нужен мне твой Дубинин.
— Подумай все же, Настя, подумай… — заключил Петр со вздохом.
Коншин с Володькой поджидали Михаила Михайловича на углу Колхозной и 1-й Мещанской, около ночного известного всем магазина. Не очень-то охотно Марк дал согласие показать свои работы, буркнув, что не любит пустой болтовни об искусстве, которой неизбежно будет сопровождаться этот визит. Михаил Михайлович появился вовремя в своем потертом кожаном пальтишке и какой-то легкомысленной кепочке, похожий чем-то на Шмагу из фильма «Без вины виноватые». Коншин познакомил его с Володькой, и они отправились в Лавровский переулок, где недавно в деревянном особнячке снял Марк мастерскую у вдовы художника.
Марк встретил их без особых эмоций, показал, где раздеться, и провел в мастерскую — большую комнату с огромным окном во всю стену.
— Настоящая, прекрасная мастерская, — заметил Михаил Михайлович, с видимым удовольствием принюхиваясь к запаху масляных красок и разбавителей. — Тут можно работать. Сколько платите?
— Пятьсот, — ответил Марк и закурил.
Работы он свои не выставил. И всем стало как-то неловко — может, он вообще раздумал. Михаил Михайлович откашлялся и неуверенно пробормотал:
— Может быть, для знакомства надо было принести чего-нибудь, — и щелкнул пальцами.
— Нет уж, увольте, мы же работать собрались, а не лясы точить, — хмуро ответил Марк.
— Вижу, человек вы серьезный, — улыбнулся Михаил Михайлович.
— Ну, ты покажешь нам? — спросил Коншин.
— Раз пришли, покажу, — и он стал расставлять подрамники.
Михаил Михайлович сразу впился глазами в полотна и молча переходил от одной работы к другой. Лицо его было серьезно и сосредоточенно. Это продолжалось довольно долго. Потом он сел и вынул папиросы. Ребята ждали, что он скажет, но он жадно курил, делая глубокие затяжки. Марк глядел на всех с легкой, насмешливой улыбкой.
— Мда… — наконец произнес Михаил Михайлович, — могу вас поздравить, Марк. На мой взгляд, есть вещи не слабее «Герники».
— «Герники»? — повторил Марк и рассмеялся. — Пикассо — посредственный художник. Вы не обрадовали меня этим сравнением.
— Ну, это вы хватили, до… — Михаил Михайлович попытался сказать это тем же покровительственно-снисходительным тоном, которым говорил с Коншиным, но у него не вышло, и слово «дорогой» в конце он проглотил.
— Он — голый король. Неужто вам это до сих пор не ясно, — продолжал усмехаться Марк. — Простите, Михаил Михайлович, вы что кончали?
— Вхутемас в двадцатых годах.
— Наверно, больше митинговали да спорили, чем занимались?
— Бывало и это, но все же занимались… Кстати, Марк, вот эта деформация фигур в ваших вещах — ведь от Пикассо.
— Ерунда! Это было и у Гойи и у других… Для того чтобы деформировать — надо уметь рисовать. А ваш Пикассо не умеет.
Ни у Коншина, ни у Володьки своих мнений на этот счет не было, и они помалкивали, стараясь разобраться в споре двух художников-профессионалов.
— Давайте останемся при своих мнениях, — предложил Михаил Михайлович. — Мне хочется сказать о колорите. У вас, несомненно, живопись, но выглядит как графика. Вы такую живописную задачу и ставили перед собой?
— Художник должен ставить перед собой лишь одну задачу — нравственную, остальное приложится. Это Фальк в своих Парижах мог позволить себе переписывать десятки раз натюрмортик с красным горшочком на черном фоне. Пижонство сие! Да, у меня почти все черно-белое, почти графика, но так выглядел немецкий лагерь.
— Скорее черно-серое, как тюремная одежда, — уточнил Михаил Михайлович.
— Да, черно-серое… Небо, одежда, лица, но кое-что в цвете — трава, клейма на куртках…
— Я и сказал, это живопись, хоть своеобразная… Вы пробовали выставлять эти вещи?
— Наивный вопрос. Кто же их возьмет на выставку?
— Выходит, все в стол, как говорят писатели?
— Нет. Для будущего.
— Уверены, что будущее примет ваши картины?
— Уверен. Примет, как всякую правду о времени.
— Вы мужественный человек, Марк. Вашу руку, — растрогался Михаил Михайлович и протянул руку.
Марк пожал ее с вежливой улыбкой, но прохладно.
— Что ж, юноши, — обратился Михаил Михайлович к ребятам. — У вас есть у кого поучиться. И не только живописи.