А может, настоящее-то идиотство плохо, но если в сильном разбавлении, то и получается особая острота ума? Считается, в истории три великих еврея исключительно повлияли, и мы всем их в нос тыкаем, наши, мол, гении человечества, это Маркс, Эйнштейн и третий, забыл сейчас, насчет душевных заболеваний — и что, разве не психи были?
Ко мне, положим, все это не относится, повезло, поскольку подмешана русская половина. Хотя… вон как они там в России кричат: генофонд, генофонд, тоже недоделанных хватает, только у них это не так способствует остроте ума.
А здесь, когда началось государство Израиль, стали жить просторнее и больше следить за здоровьем. И жениться стали более отдаленно, и часто даже из разных стран. И идиотизм уже так сильно разбавился, что в массе уже положительно не действует, зато отрицательно сколько угодно. Но это всего лишь мои догадки, научно не подкрепленные.
В общем, съел я суп. Второе, сказал, не надо, все-таки организм еще много не принимает. И лежу, надеюсь, что Йехезкель этот больше не вернется, скоро ведь Татьяна должна прийти, оба вместе у моей постели — это уж действительно чересчур. И кроме того, начал чувствовать себя не так хорошо, очень устал.
И заснул. А просыпаться начал оттого, что слышу, в головах у меня какая-то возня. Очень не хотелось глаза открывать, но открыл. У кровати у самой моей головы стоит кто-то с костылем, мне не видно, и пытается руку мне под подушку пропихнуть. Тут уж я почти полностью проснулся, хотя под подушкой у меня ничего нет. Но язык еще не ворочается.
А тот руку глубоко под подушку запустил и шарит там. И морда его прямо против моих глаз, и я узнаю вчерашнего противного деда. Ко мне сразу вернулся голос, шиплю.
— Отзынь, гнида старая!
А он шарит под подушкой и тоже шипит мне прямо в ухо:
— Где он? Где? Не отдашь, тебе же хуже.
— Я воздуху в грудь набрал и как крикну:
— Помогите! — И тут же вскакивает в палату Йехезкель, видно, в коридоре Татьяну дожидался.
— Что случилось?
Старикан руку из-под подушки вынул, выпрямился и сладко так улыбается:
— Да вы что, друзья, почему паника? — И к Йехезкелю: — Я ведь сам тут вчера лежал, и мы с вашим родственником очень подружились. Я ему, пока он спал, хотел под подушку сюрприз положить, камею, он такие штучки любит.
И показывает в кулаке хирургическую перчатку, выдавливает из нее большую красную бусину. На мой Адамант ничуть не похоже, но размер тот же.
— Сейчас, — говорит, — положу и уйду, если мешаю.
И снова сует руку ко мне под подушку.
— Йехезкель! — говорю громко. — Что этому человеку нужно? Он меня трясет, и мне больно. Скажите ему, чтоб оставил меня в покое.
Йехезкель подошел, отвел его за плечо от кровати и говорит вежливо:
— Да ведь он уже не спит, можете отдать прямо ему.
Старикан роль выдержать не сумел, злобно глянул на Йехезкеля, бросил бусину вместе с перчаткой мне на грудь и быстро уковылял из палаты.
— Вот настырная гнида, — говорю. — И чего он ко мне прилепился?
Йехезкель помолчал и говорит негромко:
— Вам надо быть осторожнее.
Осторожнее? Осторожнее?!
Жду, что дальше скажет. Молчит.
Может, не про это? Делаю вид, что не понимаю:
— Зачем он мне этот дрек принес? Я его и знать не знаю. Ненормальный какой-то.
Йехезкель говорит:
— Не беспокойтесь, я посижу в коридоре, больше его не пущу. А вы постарайтесь спрятать получше.
И ушел.
Так. Вот еще и этот знает. А я-то надеялся, что Татьяна не будет болтать.
Дочь Галина утверждает, что я в моего доктора Сегева влюбился. Положим, влюбиться не влюбился, это не моя склонность, меня эта мода не колышет. Но чувство возникло, признаю, и ничего плохого в этом не вижу. А именно уважение.
Честно сказать, я в своей жизни мало кого уважал — как-то не за что было. Уважение — это авторитет, когда доверяешь человеку, что он понимает лучше, чем ты. А я таких людей в своей жизни не встречал и больше всех доверяю лично себе. Ну, разве что мать — все-таки вырастила меня одна, хоть и докучала мне то с учебой, то с работой, но для моей же пользы, как она ее понимала. А в целом редко вмешивалась, очень сдержанная была и под конец тоже характер проявила — решила не ехать с нами и не поехала, сказала, людей не знаю, языка не выучу, не хочу в чужой стране сидеть у вас на шее, буду уж доживать, где всю жизнь прожила. Самостоятельная. Может, и не права была, но что-то в таком подходе есть.
А кроме нее, кого мне было уважать? Учителей затурканных школьных, что ли? Которые сами половины своего учебного материала не понимали и вымещали на нас свои бытовые неполадки? Или сотрудников моих из регистратуры? Даже вспоминать неохота. Или приятелей, с которыми выпивал и телок снимал? Или самих телок? Этих как раз вспомнить приятно, но уважать…