Гриша сам не знал, зачем об этом думал. Наверно, он просто не хотел смотреть на приятеля, поэтому водил глазами по комнате и цеплялся за любой предмет, за который мог.
– Слушай, – горячо зашептал Петька, косясь на дверь. – Вика…
– Знаю, – отмахнулся Гриша, почувствовав раздражение. – Мне все равно. На самом деле, я наврал тебе, когда сказал… Короче, мне на самом деле Сашка нравится, усек? Ты можешь делать что хочешь!
– Что? – Петя уставился на него непонимающим взором.
– Но лучше бы ты сам мне сказал, конечно. Что такого? Ну гуляете вы с ней, и что?
– Нет, ты не понял… Вика – это не Вика. Она какая-то не такая!
– И ты туда же! – Гришка подскочил и навис над сидящим Петькой. Почему-то мысль о том, что сейчас он выше, приятно удовлетворяла. Он даже ощутил, как раздражение понемногу покидает его. – Слушай, с этим домом все нормально! И с нами все нормально! Вы просто наслушались всякой бредятины и сами в нее поверили!
– Нет, она… Она пыталась… выпить. – Голос Петьки был все тише и тише и последнее слово Гришка услышал с трудом.
– Чего выпить?.. Ну так дай ей свою флягу!
– Кровь. Мою кровь, – шептал Петька, теребя волосы на голове.
Он выглядел как пациент психушки. У Гришки дед перед смертью часто напивался и чертей ловил. И тоже рассказывал всякого, пока «Неотложка» не приезжала за ним и не увозила в спецучреждение. Петька сейчас очень сильно напоминал Гришиного дедушку. Но тот был алкаш со стажем. А что стало с его одноклассником?
– Ты не веришь мне? – прошептал Петька трагически, заглядывая другу в глаза снизу вверх.
– Верю ли я, что Вика хотела выпить твою кровь? – Григорий сделал вид, что задумался. – Говорят, что все бабы те еще кровососы! Ты знал, что комары, которые нас кусают, это комарихи? Бабы! – И Гришка заржал.
А Петр… заплакал.
Увидев слезы у брутального самоуверенного друга, Савушкин резко перестал смеяться. Никакого удовлетворения от вида поверженного противника он теперь не испытывал. Что-то другое, липкое и неприятное, просачивалось внутрь его сердца. Он понимал, что не должен его туда впускать, но ничего не мог с этим поделать.
Это был страх.
Что должно было произойти, чтобы Петька – сам Петька – рыдал как грудничок, сидя на каких-то коробках, прячась за закрытой дверью?!
– Ну вас всех к черту! – выкрикнул он и вышел в коридор, хлопнув от злости дверью.
Какой-нибудь дипломированный психолог сказал бы ему, что он трансформировал одну эмоцию в другую, более комфортную и привычную, – страх в гнев, – и что это называется «замещением», но в этом доме были только школьники, да и Гриша сам не хотел разбираться со своими чувствами и понимать их. Он просто злился – и все. Ему казалось, что все они сговорились. Это какой-то глупый розыгрыш. Может, они подстроили все это? Может, и горшок не он разбил? Вика тоже сидела на этом подоконнике, совсем рядом…
Так он думал, шагая по коридору, пока не наткнулся на… Вику.
– Григорий… – сказала она так странно, будто шептала. То есть громкость голоса была нормальной, но создавалось нереальное ощущение таинственного шепота. – Где Петр…
– Я не знаю, – соврал Савушкин и пресек в себе порыв обернуться на дверь комнаты, из которой он только что вышел.
– Это ничего… Это хорошо… – Царева смотрела на него странными завораживающими глазами, и Гриша опять заметил, что они почему-то полностью изменили свой цвет. Стали черными. Возможно, плохое освещение заставило Викины зрачки расшириться? – Идем…
Виктория взяла Гришу под руку и куда-то повела.
– Подожди… Нам нужно дверь открыть!
– Ах, дверь… Есть ключ…
– Что? – Григорий удивленно встал. Виктории тоже пришлось притормозить. – У тебя все это время был ключ от двери?!
– Нет, не у меня. Я знаю, где он лежит. Идем. Я покажу.
И Царева снова двинулась вперед. Савушкину ничего другого не оставалось, как последовать за ней, хотя внутренний голос орал во всю глотку: «Не ходи!».