– Это тираж, наверно, дура! – посмеялся снова Гриша. Эти отличники как дети малые.
– Сам ты дура! – возмутилась староста. – В смысле дурак. Видишь тут «гэ» буква? Это год! Да и где ты такой тираж видел? Он обычно кратен тысяче.
– Чего? – Гриша напряг свой мозг, чтобы вспомнить, что значит «кратен» (что-то ведь знакомое!), но быстро плюнул на это.
Очкарик забрал свою книгу из рук Натальи и, усевшись на диване с важным видом, таинственно проговорил:
– Все очень просто – это книга из будущего.
– Чего? – теперь не только Гришка, все трое произнесли это слово, с такой же точно интонацией.
– Да. Видите эту обложку? Вроде твердый переплет, но будто картонка какая-то тоненькая, как коробка конфет «Ассорти». В будущем, наверно, все бедные и нет денег на серьезную жесткую обложку. А знаете почему?
– Почему? – Здесь интонации изменились. Гришка опять спрашивал со смешком, будто общался с пациентом психушки и заранее знал, что то, что он услышит – сущий бред, а девушки спросили с придыханием, словно стоя на пороге открытия великой тайны бытия.
– Потому что вампиры захватили мир! И автор написал об этом книгу и отправил ее в прошлое! Чтобы мы здесь смогли это предотвратить!
Гришка присвистнул.
– Совсем кукухой поехал…
– Не важно, пусть читает, – сказала Саша. – Все равно у нас нет другого плана действий.
– Почему же? Есть. Отодрать доску от окна и вылезти наружу.
– А чем ты отрывать будешь? Голыми руками?
– Нет, – вздохнул Гришка. – Но не голыми же руками гвозди забивали! Инструменты где-то есть, нужно только поискать.
– Иди, ищи, – кивнула Наталья, – когда припадочная эта бродит по комнатам. Вцепится тебе в шею, как Петюня наш, и поминай как звали. В вампира, конечно, не превратишься – не верю я в это, – а сдохнуть – только так! Кровью истечешь.
– Не мешайте, – предъявил им претензии малолетний гений, быстро переворачивая страницы, – я читаю.
И все заткнулись.
В тишине довольно скоро стали различимы посторонние звуки, ранее заглушаемые болтовней ребят. Скрежет. Кто-то осторожно скребся в дверь с той стороны. Тихо и печально, будто бессловесно просил его впустить.
Наконец до Гришиных ушей донесся некогда любимый голос, ныне вызываемый лишь страх и омерзение, потому что перед глазами сразу всплывала картинка с щупальцем, вылезающим изо рта.
– Гриша… – таинственно шептали за дверью. – Гриша… Открой мне… Гриша…
Савушкину пришлось заткнуть уши руками, дабы этого больше не слышать.
– Вика! – зашевелился ковер. – Вика!!
– Заткнись! – Даже через ладони проникал Петькин громкий голос, лишь немного приглушенной слоями плотной шерстяной ткани, и Григорий пнул ковер ногой.
– Вика!! – продолжал басить ковер. – Помнишь, как мы целовались здесь? – Ковер зашелся зловещим хохотом, и даже его бока шевелились от смеха. – Пока Гришка молился на тебя издалека, как на икону, я тебя лапал! Прямо в этой комнате! Ха-ха! Ты помнишь, да?!
Но дверь не отвечала ковру, она только повторяла сама себя:
– Гриша… Открой… Это я… Гриша…
– Почему?! – простонал Савушкин. – Зачем ты это делаешь?!
– Это не он, – быстро забормотала Александра, гладя Гришу по руке, чем напомнила ему его мать. Был период в его жизни, когда он просыпался посреди ночи от крика: ему казалось, что в шкафу, стоящем напротив кровати, сидит чудище. «Домовой!» – говорила бабка. А мама открывала створки шкафа, показывала, что там только одежда, а затем садилась на постель и гладила его по руке – нежно, осторожно, словно боясь напугать. – Не слушай, – добавила Саша, – в нем сидит какая-то сущность и заставляет его это говорить!
Но Гриша сейчас был гораздо старше того себя, который верил в чудищ и домовых, что он и доказал следующей репликой:
– Ну да, как же… Не пытайся его оправдать!
Все годы безумных томлений и сладострастных ночных мечтаний, перечеркнутых лучшим (некогда!) другом, он трансформировал в ярость, которую попытался вложить в один очень сильный удар и уже отвел для этого ногу, но очкарик, подавший голос с дивана, остановил его:
– Она права.