– Это красный антуриум, – важно пропела Саша, нахмурившись. – Ты такой нигде не найдешь. Это тебе не фиалка с геранью!
– А зачем мне находить-то его?!
На Гришку было жалко смотреть. Плечи поникли, темно-русая в рыжину челка прилипла к взмокшему лбу. Он стоял растерянный и начал уже беспокойно озираться на дверь. Вот-вот прозвенит звонок, и в класс войдет Ирина Леопольдовна. А он стоит с ее цветком в руках, перепачканный землей, а под ногами так и валяются осколки глиняного горшка.
– Ты реально думаешь, – смеялась Вика, так и сидя на подоконнике перед ним, – что Леопольдиха не заметит пропажи цветка? А в корзину для мусора тоже не заглянет? Исписанные бумажки она съедает, это всем известно!
Тут уже не только Вика, весь класс засмеялся.
– А что делать-то?! – взывал Гриша теперь уже к Вике.
– Тебе Сашка сказала уже! Нужен другой горшок или такой же цветок! А то пока будешь искать горшок, цветок не выживет!
– Да чему там выживать-то?!
У Григория было ощущение, что он попал в комнату кривых зеркал. К ним в город на каникулах приезжал луна-парк с аттракционами, комнатой страха, лотками с жвачкой и прочими радостями. Они бегали вчетвером – Вика, Петька, Сашка эта поганая и он, Григорий Савушкин. И вот они зашли в эту комнату, где наглые зеркала издевательски искривляли их тела. Всем было смешно, а ему не очень. Потому что он вдруг представил себе, что проснется в какой-то момент и будет выглядеть вот так. Царева точно на него внимания не обратит! Он и сейчас не такой высокий, как дружбан его Петька, хоть и выше почти всех остальных одноклассников. Но мама утешает, говорит, что пацаны до двадцати пяти лет растут, у него еще все шансы Петьку догнать и даже перегнать. Батя у него под два метра ростом. Дед, правда, по материнской линии невысокий, и вот Гришка все думает, в кого он уродился все-таки, в мамкину ветку или в батину. Надеется, что в батину. Так вот, то, что происходило сейчас, напомнило ему те злополучные зеркала, одно из которых его сделало толстым коротышкой. Все кругом несут какой-то бред и делают вид, что он, Гришка, в чем-то сильно провинился и что-то жуткое сделал. Сейчас еще Саша добавит излюбленное «не по-пионерски»! Ну кому эти цветочки нужны? Что за бред? Палки и листики какие-то в грязной мокрой земле. Только места на подоконнике станет больше, если он от одного горшка избавится.
– Это просто цветок! Хлоп, – он демонстративно опустил несчастное растение в корзину, – и нет его!
– Это тебе «хлоп», – едко передразнила эта вредина Сашка, – а для Леопольдихи это дети! У нее нет своих детей, и мужа у нее нет! Ты понимаешь, как тяжело женщине так жить? У нее цветы вместо детей!
– Ты ребенка угробил Леопольдихи! – заржал Петька, подливая масла в огонь. Друг, называется! – Этот, как его, аборт ей сделал! Ха-ха!
– Фу, – сморщилась Александра и уткнулась в тетрадь. Перевернула ее и стала мысленно повторять пионерскую клятву, что написана на обложке. Лопырева почему-то считала, что каждый обязан знать ее наизусть. Ночью поднимут – должен оттарабанить.
А он, Гришка, сказал еще пару лет назад на торжественной линейке двадцать второго апреля, да и сразу забыл. А чего? Галстук дали? Дали. Значок дали? Дали. Ну и все.
– Слышь, че делать-то?! – теперь все свои мольбы Григорий адресовал лучшему другу.
Петька тут же стал серьезен. Вот за что Савушкин его уважал. Петр Бойко, высокий широкоплечий мужик (да, мужик, у него даже усики пробивались, и он их гордо взращивал, а вот у Гриши не росли), мог прикалываться, ржать, измываться, но, как только понимал, что случилось что-то важное, что дело – дрянь, тут же менял настрой. Деловито осмотрев растение в корзине, Петя произнес: