- Может быть, пойдём отсюда, он странный какой-то.
- Просто нужно не давать спуску и вовремя на место ставить, я тебе уже говорила. Васе не сладко пришлось в Афгане. Все, кто через войну прошли немного странные. Я тоже. Может быть, потому понимаем друг друга с полуслова. Ерохин лучший мой друг. Думаешь, кто меня рукопашке учил?
- А что это за война была?
- Хочешь – сама у него спроси, но он не любит вспоминать. Вася единственный, кто выжил из взвода.
- А в “Чайку” он как попал?
- Как и большинство из нас. Семён Михайлович в нём видел нового зама по безопасности, но Ерохин отказался.
В это время показался Вася с бутылкой какой-то прозрачной жидкости и банкой томатного сока. Поставив принесённое на стол, он открыл ящик и достал три рюмки. Затем принялся открывать бутылку.
- Хранил в сейфе на особый случай, – гордо сказал Ерохин, – настоящая “Столичная”!
- Э, не-не-не, так дело не пойдёт. Нам с Гисой только томатный сок, а сам – как хочешь! Но не подведи революционный комитет!
Мадина открыла банку и налила себе и мне в рюмку сок, несмотря на протесты Ерохина, которому ничего не оставалось, как пить водку одному. Он посмотрел на Мадину, и твёрдо сказал:
- Значит так, Рыжая. Один я пить не буду. Тем более, что праздник у тебя. Ну-ка, без разговоров, если хочешь фейерверк.
Вася пододвинул свою рюмку с налитой в неё водкой Мадине, а сам взял бутылку:
- Учитель будет из горла, давай, Рыжая! С праздником! Счастья тебе, здоровья и всякого такого прочего дерьма!
Я вновь почувствовала себя лишней, но из уважения взяла в руки рюмку с соком, зная, что у русских принято отмечать праздники спиртным. Хорошо, что меня никто не заставлял пить алкоголь. Глядя на вялые протесты Мадины, я понимала, что она не так уж и против, скорее стесняется меня, иначе давно бы уже выпила. Наконец, она взяла в руки рюмку, и, зажмурившись, залпом опрокинула в себя её содержимое, поморщилась и запила томатным соком. Ерохин сделал несколько крупных глотков из бутылки, довольно крякнул, но запивать не стал.
- Остальное – на вечер, – сказал он, закупорил бутылку и спрятал её под стол. – Фейерверк обещаю первоклассный!
Мадина кивнула:
- Я хочу, чтоб было лучше, чем на площади! Сегодня не просто мой день рождения, сегодня – последний вечер смены!
- То есть как последний? Не понял. А завтра что? Мы по домам разъезжаемся?
- Кто как, – уклончиво ответила Мадина, глядя на меня, – если есть куда возвращаться, то да.
Вася опустил голову. Помолчав, он поднял взгляд на Мадину:
- Мне уезжать некуда. А ты уедешь?
- И мне некуда. Останусь, наверное, в лагере. Запишусь в помощницы к вожатым.
- Думаешь, Ярослава Сергеевна возьмёт в помощницы такую разгильдяйку, как ты?
- Я ничего не думаю! Сегодня только праздную! Итак, мы стрелять будем?
Вася закивал:
- Конечно! Начнём с самого простенького – пневматики. Гиса, ты когда-нибудь в тире стреляла?
Я отрицательно помотала головой. Вася хмыкнул, открыл сейф, где, выстроившись в идеально ровный ряд, стояло с десяток ружей. Прищурившись, он критично осмотрел каждое, затем достал одно и, слегка погладив по прикладу, протянул мне.
- Ничего сложного! Я сейчас заряжу, а ты попробуй попасть вон в ту мишень!
- Попасть? А что надо делать?
- Сейчас всё объясню.
Ерохин включил свет в тире, так что мишени оказались ярко подсвеченные. Я абсолютно не представляла, как можно выстрелом попасть с такого расстояния в крошечную чёрную точку. Он принёс пульки, перегнул ружьё пополам и вставил маленький заряд. Затем положил ствол на подставку и пригласил меня стать рядом.
- Держи приклад. Упри его в плечо, нет, не так, вот так. Хорошо. Закрывай один глаз. Вторым смотри на мушку. Их две. Совмещай так, чтобы они были на одной воображаемой линии, и эта линия проходила чуть ниже мишени. Затем медленно нажимай на курок.
Признаться, я ничего не поняла, кроме последних слов. Ружьё издало хлопок, я впервые в жизни выстрелила. От неожиданности вскрикнула и выпустила из рук приклад, но Вася быстро поймал падающее ружьё.
- Нет, нет, слишком быстро, и не выпускай его из рук после выстрела. Сейчас попробуем ещё раз. Ну-ка, держи.
Ерохин вновь зарядил пульку и стал сзади, придерживая мою руку. Получилось так, будто он меня обнимает сзади. Вторую же руку он положил мне... на грудь? ....
- Эй!
Но Мадина сориентировалась раньше, и звонкий шлепок её сандалия по спине Ерохина прозвучал громче, чем выстрел. От неожиданности тот резко развернулся, отпустив меня, а я в панике нажала курок. Ружьё громко чихнуло. Зелёный пластмассовый кубик рядом с мишенью, в которую я “целилась”, зашатался и упал на пол.
- Попала! – обрадовался Вася, – не в мишень, но не важно! А ты, Рыжая, зря так! Делай выводы, как правильно учить девушек стрелять!
- Ты как хочешь, Мадина, а я пошла отсюда! Чувствую, стрельба – это не моё! Особенно если инструктор – извращенец!
- Ну и проваливай, недотрога!
- Бычок-качок!
- Малолетка безмозглая!
- Алкоголик!
- Да мне тут любая даст, а ты иди спасай лагерь!
Мадина хотела вмешаться, но поняла, что бесполезно. Конфликт уже набрал обороты. Я гордо вышла из тира, а Ракчева осталась о чём-то говорить с Васей на повышенных тонах. Впрочем, мне было всё равно. В кружок по стрельбе я точно записываться не буду. Не понимаю девушек из лагеря, которым нравится этот пошлый здоровяк! И как Мадина может с ним дружить?
Яркое летнее солнце ослепило меня на выходе из подвала. Последний день смены, если верить Мадине, был в самом разгаре, но ничего “такого” в поведении пионеров, весело бегающих по дорожкам, не наблюдалось. Никто не грустил, не волновался, не собирал вещи. Лагерь жил самой обычной жизнью, и я вновь засомневалась в словах Ракчевой – может быть, они с Анькой выдумали все эти истории с гравитонами, петлями во времени и т.д.? Однако слишком много странных случаев не позволяло сомневаться. Почему же обитатели лагеря такие беззаботные? Может быть, им ничего не сообщили?
Я решила ещё раз пройтись к старому мосту возле особняка, чтобы как-то скоротать время, оставшееся до обеда. Вскоре я была там. Усевшись на скамейку, уставилась на мост в попытках разгадать загадку Валькота. Что же мне нужно здесь сделать? Две каменные опоры по берегам ручья, бывшего когда-то давно рекой, между ними перекинуты аркой ветхие скрипучие, но вполне прочные доски, обрамлённые ажурными коваными перилами. Вот и весь мост. Ни подсказок, ни намёков. Какие-то две стрелки, которые должны соединиться вместе. Если это часы, то ничего не сказано о точном времени. Я принялась рисовать на песке цифры. Первый раз минутная и часовая стрелки совпадут в полночь, затем в 01:05, потом в 02:10, 03:15 и так каждый час в течение суток до 23:55 – всего получается 23 раза! Даже если каждый час становиться на мост... А если речь здесь идёт не о часах? Две стрелки – это может быть что-то символичное, например, два человека, которые должны встретиться. Один из них – я, а кто второй? Валькот? Аня? Мадина? Ада? Я должна с кем-то встретиться на этом мосту? Как Ярослава Сергеевна и директор? Я вспомнила события той ночи, когда страх и адреналин не позволяли сосредоточиться на происходящем, но теперь какое-то сладкое чувство теплом разлилось внутри, как только я представила ту сцену. Я уже чувствовала его несколько раз – когда переодевалась утром и когда Аня с Мадиной развлекались в ту лунную ночь. А ещё оно приходило ко мне в утреннем душе и когда мы целовались с Серёгой. Серёга! Вот бы он сейчас оказался рядом! Я что же, по нему скучаю, выходит? И давно это у меня началось? Я вспомнила про его подарок – флейту, и мне почему-то захотелось на ней сыграть. Поскольку я совсем не помнила ноты, здесь было самое подходящее место для репетиции, чтобы никто не услышал.
Я отправилась в домик и отыскала флейту. Аньки и Мадины не было, но дверь оказалась не запертой. Наверняка уже где-то вместе отмечают. Не в тире ли с Ерохиным? Забрав фуэ, я вернулась на мост. Что бы такое сыграть? Мелодию сакуры? Как же это... Сейчас... Я перебрала несколько неудачных нот, зажав уши от тех звуков, которые издавала флейта. На мелодию сакуры это было мало похоже. Однако, пальцы сами вспоминали нужные комбинации, и через некоторое время у меня получилась действительно та мелодия, которую я играла кода-то давно в музыкальной школе. Только последние ноты я вспомнить не могла, как ни старалась. Композиция оставалась незавершённой. Опершись на перила моста, я смотрела на воду бегущего ручья. Звуки флейты пробудили во мне воспоминания из далёкого детства. В памяти пробегали счастливые лица родителей, моя поездка в парк аттракционов с папой, чайная церемония в нашем небольшом садике. Затем встревоженные глаза мамы, когда я впервые попала в больницу, потеряв сознание в школе, её тёплая рука, которую она положила мне на лоб и ласковый шёпот – “всё будет хорошо, держись, дочка”. Только сейчас я поняла, что ни одного обострения у меня так и не было с момента первого дня в лагере. Я чувствовала себя совершенно здоровой, несмотря на переживания и стрессы. А ещё что-то новое и нежное вплеталось в мелодию. Это были мысли о Серёже. Я понимала, что произведение звучит немного необычно, но от этого не менее прекрасно. “Мы, взявшись за руки, конечно, сквозь жизнь и смерть пойдём домой”, – будто пела флейта. Но на последнем звуке песня обрывалась, и я не могла сыграть последнюю строку. До меня дошло, что я играю не просто мелодию сакуры, а стих Валькота, который будто сам уложился в ноты музыки.