Я глянула на Джереми. Тот не шелохнулся. Даже бровью не повел.
Ну окей, пошли дальше.
— Второе. Ты должен говорить со мной. Очень. Очень. Очень много. Даже когда не хочешь. Даже когда злишься. Особенно — когда я этого хочу. И не важно, насколько ты занят. Любую вашу дурацкую перестрелку надо будет остановить, чтобы со мной поговорить.
Явного эффекта пока не было, но Иван опять усмехнулся, прикрывая рот рукой.
— Третье. — Я перевела дух. — Меньше охраны. Мне надо дышать. А не жить под наблюдением, как у вас тут камера хранения с чувствами.
И, наконец, я собралась с духом. Самое главное.
— И четвертое. Ты должен… — я выдохнула, сжала пальцы в кулак, — ты должен жениться на мне.
У Константина от удивления приоткрылись губы. Иван перестал прятать улыбку.
— Да-да, не смотри так! — я ткнула в сторону Джереми. — Чтобы больше ни у одного твоего охранника, включая самого тебя, не возникало мысли не впускать меня в этот дом! Ни одного шанса! Чтобы я пришла — и знала: это мой дом тоже. Навсегда.
Джереми не шевельнулся, но, наконец, он заговорил.
Голос — ровный, но с нажимом.
— Это был мой приказ.
Я фыркнула.
— Вот именно! Поэтому и говорю — тебе нельзя запрещать мне сюда входить. Никогда. Даже если я приду с гранатометом. Я должна знать, что могу войти. Всегда. Без разрешения.
Я говорила быстро, дерзко, держа себя на последнем нерве.
И, наконец, сдавила паузу, глядя ему прямо в глаза.
— И ты должен меня любить, — выдохнула я. — Много. Даже если не умеешь говорить. Даже если не понимаешь, как это делается. Учись. Мне плевать. Только люби.
Константин, не выдержав, протянул:
— Много… Это сколько раз в неделю?
И склонил голову с невинной ухмылкой.
Я тут же покраснела. Щеки загорелись, как пламя.
— Я не это имела в виду, — пробормотала я, уставившись куда-то мимо и решив сделать вид, что ничего не слышала.
И все равно — ждала.
Ждала, как будто весь дом затаил дыхание.
Тишина повисла. И вдруг Джереми спросил. Спокойно, почти буднично:
— Зачем ты ходила в аптеку?
Мир снова качнулся.
Я замерла.
Медленно повернула к нему голову. Он смотрел внимательно. Не жестко. Не мягко. Просто внимательно. Будто все то, что я до этого сказала — было прелюдией. И теперь он задал единственный вопрос, который его по-настоящему интересует.
И я поняла — он все знал. Или догадывался.
И вот теперь ждал ответа.
Я услышала его вопрос, как будто сквозь вату.
Зачем ты ходила в аптеку?
Что?
Он серьезно?
Я фыркнула.
Громко. Раздраженно.
— Ты… ты что, издеваешься надо мной сейчас?! — резко бросила я, отступив на шаг. — Я тут, значит, душу выворачиваю, список требований выкатываю, говорю, что ты должен меня любить, должен меня женить, а ты… ты что мне в ответ? Аптеку?!
Он молчал.
Все молчали.
Даже Константин. Даже Иван.
Воздух стал вязким. Я чувствовала, как снова начинаю задыхаться.
— Я задала вопрос! — голос сорвался на крик. — Ты собираешься на мне жениться или нет?!
Тишина.
Удар. Не по лицу — по сердцу.
Тишина Джереми всегда была худшим ответом.
Он молчал. Просто смотрел.
А я стояла, будто на краю крыши. Один шаг — и вниз.
Может, я уже все испортила? Эти сутки. Моя злость, мои слова, мой страх.
Может, он больше не хочет меня. Больше не назовет меня конфеткой.
Это слово — глупое, теплое, его.
Я скучала по нему, как по собственному дому. Скучала по тому, как он говорил его вполголоса, когда я сердилась. По тому, как улыбался уголками глаз, словно конфетка — это маленький секрет только для нас двоих.
А теперь тишина.
Я почувствовала, как горло сжалось. Как будто внутри что-то рушилось, тихо и без драм. Я не плакала. Я не позволю себе. Но все во мне хотело, чтобы он хоть что-то сказал. Хоть что-то. Обо мне. О нас.
Я боялась, что теперь я снова одна.
Что он смотрит на меня, как на чужую.
Что я сказала слишком много.
Слишком поздно.
А он все смотрел.
И молчал.
Я стояла, будто приросла к полу, и чувствовала, как уходит тепло из пальцев. Как ноги становятся ватными, как плечи сжимаются сами собой — будто я пыталась стать меньше, чтобы хоть как-то спрятаться от его взгляда.
А он все смотрел. Так, будто просвечивал меня насквозь.
Он просто молчит.
Скажи хоть что-нибудь… ну же, скажи…
Я ждала, как ждут приговора. Ни Константина, ни Ивана не существовало — мир сузился до одной фигуры за столом. До одного взгляда. До его дыхания — ровного, слишком ровного. Так не дышат, когда рады. Так дышат, когда нет эмоций.