— Ты вся дрожишь, конфетка. Это страх? Или возбуждение? — его губы были у самого уха. Голос — насмешливый, низкий, чертовский опасный.
— Я … — мои мысли улетучились. Мозг превратился в жижу. Я могла думать только о том, чтобы он скорее коснулся меня.
Чертовы гормоны.
Он усмехнулся.
— Ты? Смелее. Твое тело давно знает ответ, надо только озвучить.
Что озвучить? Я ничего не понимаю. Я тону в ощущениях. Его руки блуждают по моему телу, даря мне приятные ощущения. Дыхание щекочет. А его запах? Разве законно так пахнуть?
Как я могу думать, когда я только ощущаю.
Я ахнула, когда его руки коснулись моего соска.
Когда он успел раздеть меня?
— Иди на кровать. — его голос звучал как приказ. — Вставай на четвереньки.
Я только успела забраться на матрас, как ощутила его руки на моих бедрах.
— А ты уже мокрая для меня, да? — прошептал он. — Ответь, конфетка.
Он крепче сжал мои бедра. Я с трудом сглотнула, охваченная стыдом и возбуждением одновременно. Он знал, что может управлять моим телом, как будто у него ключ.
— Да, — сглотнула я, почти беззвучно.
Он усмехнулся. Его ладонь скользнула по моей спине, затем резко — пониже. Я задохнулась, когда он схватил меня за бедра и прижал к себе.
Он был голый. Когда он успел раздеться?
— Умница, — прошептал он. — Но предупреждаю: я не буду нежным. Не сегодня.
— Прошу, — выдохнула я, умоляя его приступить к действиям. — Мне нужно… О Боже.
Я уронила голову в подушку, когда он резко вошел в меня одним толчком.
— В тебе так комфортно. — прорычал он.
Затем он схватил меня за шею, и начал двигаться. Он имел меня так яростно и жестко, что мне казалось, что может остановиться сердце. То, что было нужно мне.
Наши разговоры прекратились. Были слышны лишь мои стоны и его рычание. И пошлы звук наших шлепков. Мои твердые как камень соски и набухший клитор терлись о ткань, пока он имел меня с такой силой, что я теряла равновесие.
Он наклонялся ко мне и что-то говорил, но я не понимала его слов, погрузившись в туман страсти.
У меня из горла вырвался невольный крик, когда он коснулся моего клитора.
Джереми схватил меня за волосы и потянул назад. А другой рукой проделывал круги на мое клиторе. И я ощутила наслаждения, разрываясь на миллион кусочков. Я кончила, задрожав всем телом.
Джереми продолжал двигаться все сильнее и глубже, а кровать начинала скрипеть. Он не остановился, пока не разразился внутри меня.
Долгое время Джереми лежал, навалившись на меня, его горячая щека прижималась к моей спине. Его руки скользили вокруг меня, будто бы он проверял на месте ли я.
Мы молчали, а затем спустя время, когда отдышались, он перевернул меня. Момент — и он уже нависает надо мной, одной рукой упирается в изголовье, другой — касается моей щеки. Делает это медленно, как будто изучает каждый сантиметр моего тела.
— Знаешь, что мне нравится в тебе?
Я покачала головой.
— Ты вся такая правильная снаружи. Но здесь. В нашей комнате. Моя грязная шлюшка.
Я резко втянула воздух. Щеки залились жаром, но я не отвернулась, смотрела на него.
Он продолжал касаться меня.
Сейчас каждое его прикосновение было неторопливым и внимательным.
Он словно перечитывал меня — строчку за строчкой, с благоговением.
Как будто боялся упустить хоть слово.
И я позволила ему.
Больше не пряталась. Не сопротивлялась.
Я просто была рядом.
Мы лежали в полумраке, и простыни все еще пахли нами. Я обнимала Джереми за грудь, уткнувшись лбом в его кожу, слушая, как ровно и тяжело он дышит. В его сердце была какая-то несмолкающая буря — я чувствовала ее даже сквозь тишину. Он никогда не был по-настоящему спокоен. Даже в такие минуты.
Моя ладонь скользнула по его животу, остановилась чуть выше бедра.
— Джер… — выдохнула я тихо. — Можно я спрошу?..
— Уже спрашиваешь, — его голос был хриплый, низкий, будто из подземелья. Он не открывал глаза, но я знала — не спит.
— Когда я тогда… — я сглотнула. — Когда я сказала, что беременна. Константин… он изменился. Резко. Словно я что-то ужасное ляпнула. Он спросил про аборт. Так холодно. Почему он так среагировал?
Пауза была длинной. Джереми медленно выдохнул через нос. Потом — сел. Простынь соскользнула с его плеч. Он провел рукой по лицу, как будто хотел стереть с себя мысль. И что-то во мне сжалось — я почувствовала, что вопрос вытащил из него старую рану.