Он посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной грани — только ярость, злость, и глубокая, грязная боль.
— Эта мразь сломала ему жизнь, — сказал он глухо. — Сука. Наташа.
Я поднялась, подтянула простыню повыше, села рядом. Молчала.
— Расскажи, — попросила я. — Пожалуйста.
— Она была шлюхой. Но не из тех, что в борделях. Хуже. Умная. Хищная. Красотка, чтоб черти в аду подрались. Работала в клубе официанткой. Но ее трахали все, кто имел толстый кошелек. Везде: в туалете, в машине на парковке клуба, в раздевалках. С многими эта тварь уезжала. Эта была не женщина, а мерзкая дырка.
Я поморщилась, мне не нравилось, когда так говорили о женщинах, не зависимо от того какой образ жизни они вели. Но я не стала перебивать Джереми.
— Константин влюбился, как сопляк. Цветы, рестораны, охрана, шмотки — я думал, он по приколу. Но, блядь, нет. Он утонул в ней.
Он ударил кулаком по кровати. Не сильно, но я вздрогнула.
— Он верил в любовь. Блядь, с нашим воспитание и миром, где мы живем, он верил, что есть красивая сторона. А я не смог сохранить это в нем. Я облажался, как старший брат. Позволил темноте забрать его.
Он замолчал, но я знала — это не конец.
— Я предупреждал. Кричал. Дрался. Но Константин… ты не представляешь, каким он был. Добрый. Честный. Он верил в любовь, как в сказку. Только эта сказка закончилась на хуй.
Он запустил пальцы в волосы, продолжая:
— Через пару месяцев она сказала, что беременна. Сразу начала просить деньги. Много. Говорила — на клинику, на охрану, на квартиру ее матери. А он платил. Все платил. Делал все, чтобы ей угодить. А потом, когда ребенок родился он хотел жениться. Я помню, как он ко мне пришел — глаза светятся. Держит фотку в руках, девочка, крошка. Уже кольцо купил. И я впервые подумал — может, он действительно нашел то, чего мы все лишены.
Я чувствовала, как внутри все сжимается. Словно знала, что будет дальше.
— Через три, блядь, дня она сбежала. За границу. Бросила ему записку. Знаешь, что в ней было?
Тишина. Я прижалась к его спине, сдерживая дыхание. Мне уже было больно просто слышать это.
Я не ответила. Только смотрела на него, и сердце уже стучало в горле.
— Такие ублюдки, как ты, не должны размножаться.
Он развернулся ко мне, в глазах — ярость, ледяная и горькая.
— А девочка?
—Она убила. После родов. По-тихому. Подставила документы, в морге указала, что умерла от осложнений. А потом смылась. Месяц ушел, пока мы узнали правду. Константин он просто исчез на время. Я следил за ним, но тогда от моего брата остался только сосуд. Потом вернулся к бизнесу, но не тот. Без голоса. Без лица. Холодный, как камень.
Я обняла его крепче. Джереми дрожал. Его злость не уходила, она только копилась, будто готова была вырваться наружу и сжечь весь мир.
— Я убил бы ее, — прошептал он. — И, может, когда-нибудь все-таки убью.
Я погладила его спину. Тихо. Осторожно. Как будто пыталась убаюкать зверя.
— Я не знала… — прошептала я. — Прости. Я не хотела задеть…
Он посмотрел на меня. Глаза, обычно стальные, сейчас были разбиты.
— Ты не виновата. Но теперь ты знаешь, почему он такой. Почему вопрос про беременность для него — как нож. Это не про тебя. Это про прошлое, которое до сих пор гниет внутри. Это про ад, в котором он однажды остался один.
Я кивнула. Слезы подступили к горлу, но я их не выпустила. Просто легла рядом, спряталась в его груди.
И в эту ночь, впервые, я поняла, что у каждого из нас свои шрамы. Джереми Сразу погладил меня по голове, стараясь отвлечь от мыслей в моей голове. Он знал меня хорошо. Остаток вечера и всю ночь мы провели в кровати.
Такого секса у нас никогда не было. Грубого. Животного. Опустошающего в самом лучше смысле. Он имел меня в кровати так, как хотел, а потом мы перешли в душ. Я боялась, что могу умереть от удовольствия и наслаждения, которые он мне дарил. В какой-то момент я взмолилась о том, что больше не могу. Я понимала, что завтра у меня все будет болеть, но мне было плевать. Мне было хорошо рядом с ним.
Глава 50
Тэя
Дни пролетели незаметно. Будто кто-то нажал на перемотку.
Меня окутали заботой — тихой, ненавязчивой, но всепоглощающей. На этот раз она не душила. Не казалась обязанностью или формальностью. Напротив, я чувствовала тепло, участие, настоящую близость. Мне было приятно.
Никто не требовал объяснений. Не спрашивал, куда я пропала, почему не звонила, как себя чувствую. Все будто просто приняли — я вернулась. И этого было достаточно.
Не было и тени напряжения. Ни замалчиваемых обид, ни накопившейся агрессии, как это часто бывает в семьях, где молчание становится броней, за которой прячутся упреки.