— И кто же ваши родители, молодой человек?
— Мадам, прошу простить меня за бестактность, я не представился. Князь Головин Виктор Михайлович, к вашим услугам. — Я вновь по-гусарски щёлкнул каблуками и кивнул. — Родители, к сожалению, умерли.
— Суворова Ирина Павловна, — дама вежливо склонила голову, — бывшая графиня. Примите мои соболезнования по поводу ваших родителей.
— Благодарю вас, мадам, — я опять слегка поклонился в знак признательности, — и очень рад знакомству. Но позвольте у вас спросить, почему же бывшая? Или вас кто-то лишил титула?
— Увы, юноша, но это жизнь лишила нас многого, — взгрустнула графиня, — вы бы тоже не особо распространялись о своём происхождении. В наше время это может быть крайне опасно.
— Благодарю за заботу, уважаемая Ирина Павловна, но я всегда знаю, кому и что можно сказать. Вы явно не из тех, кто бросится доносить.
— А ваш спутник? — графиня кивнула в сторону стоящего рядом со мной Николая Фомича, который с непониманием переводил взгляд с меня на графиню и обратно.
— За него не волнуйтесь. Это честный человек.
— Ну что же, — обратилась Ирина Павловна уже на русском к Стрельникову, — как я понимаю, вы хотели поговорить о съёме комнаты?
— Да, мы хотели бы узнать, свободна ли она, — продолжил он переговоры.
— Комнату я пока ещё никому не сдала, так что можете посмотреть, и если вас всё устроит, заселяться. Ведь вы, насколько я помню, новый сосед, а значит, комнату хотите снять для этого юноши?
— Да, Ирина Павловна, комната для меня и моей младшей сестры, — присоединился я к разговору. — Она нам нужна где-то примерно на полгода, может, чуть подольше.
— А вашей сестре сколько лет?
— Четырнадцать.
— И как вы, молодой человек, собираетесь жить в одной комнате со столь юной девушкой, хоть и вашей сестрой?
Я замялся. Как-то нам ничего не мешало почти две недели ехать в одном купе.
— А знаете, Виктор, я вам помогу, — вот так, с ударением на «о», сказала бывшая графиня, — у меня есть для вас прекрасный вариант. Обычно я эту комнату не сдаю, но для вас сделаю исключение. Вы поселитесь в гостиной, а там есть ещё смежный кабинет. Как раз для вас или вашей сестры. Идёмте, я вам всё покажу.
Осмотр много времени не занял, меня всё вполне устроило. Заплатив за три месяца вперёд, я с Николаем Фомичом вернулся в их квартиру.
— Странная женщина, — ответил он на вопрос о результатах наших переговоров, — вначале, видно было, хотела нам отказать, но Виктор поговорил с ней по-французски, и она сразу предложила не одну, а две комнаты.
— Она дворянка, — пожал я плечами.
— И что с того? — спросил Стрельников. — Ну, бывшая дворянка, которой понравилось немного поговорить на французском. Почему она так быстро изменила своё мнение?
— Идёмте, Николай Фомич, я вам кое-что покажу.
Я достал из сумки шкатулку с наградами отца и его погонами и завёрнутую в материю шашку. Вначале открыл шкатулку и продемонстрировал ошарашенному Стрельникову ордена и подполковничьи погоны.
— Это нашего с Настей отца.
Затем развернул шашку и протянул её Ольгиному отцу. Тот внимательно прочитал табличку с гравировкой, рассмотрел красную звезду на эфесе и одобрительно покивал головой.
— Николай Фомич, вытащите клинок.
Он попытался, но клинок был будто бы приварен к ножнам. Это я ещё в Чите запечатал шашку Силой, а сейчас провёл рукой над гурдой, снимая блокировку. Шашка легко выскользнула из ножен.
У самого эфеса на клинке красовалась искусно сделанная гравировка «Его Сиятельству подполковнику князю Головину М.Н. за беспримерную храбрость и спасение жизни от ЕИВ великого князя Михаила Александровича».
— Под звездой на эфесе «клюква». Анна четвертой степени. А табличка на ножнах — для бутафории, чтобы вопросов лишних не возникало, если кто посторонний увидит, — сказал я сидевшему с круглыми от удивления глазами Стрельникову. — Я потомственный князь. Мой отец из рода князей Головиных, а мать — урождённая графиня Шереметева. Так что теперь вы знаете о том, кто мы с Настей такие. И если вы решите, что мы должны уйти, то я вас пойму и осуждать не буду.
— Не говори ерунды, Виктор, — вскинулся Николай Фомич, — никто вас не прогонит! — И, чуть помедлив, спросил: — Ваш отец в Гражданскую воевал?
— Нет. Он с моей матерью и мной младенцем сразу уехал из Петрограда, как выпала такая возможность, и попытался выбраться в Харбин. Однако осел на хуторе в зейской тайге, где стал охотником-промысловиком, а мама всю жизнь посвятила медицине и лечила людей. Ну а я, получается, вернулся в город, в котором когда-то родился.