Медведь попытался что-то возразить, но я резко остановил его:
— Никакого суда над этими выродками не будет. Считайте, что я, в соответствии с данными мне полномочиями, их всех осудил и приговорил к высшей мере. На этом дискуссия о законности закончена. Всё, действуйте. И скажите тем, кто будет этим вопросом заниматься, что если хоть с одного ребёнка по их халатности упадёт хотя бы один волос или они проявят излишнюю гуманность к остальным, находящимся там, то я их на куски порву. Они в курсе, как это может быть. Кроме того, вам необходимо в кратчайший срок, максимум к утру завтрашнего дня, ознакомиться со всеми изменениями, произошедшими в стране и в вашем ведомстве за то время, пока вы «отдыхали» в камере.
— А что с ним делать? — Медведь кивнул в сторону стоящего в виде статуи Ваковского-Штубиса.
— Тьфу ты, совсем забыл про него. — С этими словами я снял с него оцепенение.
Ваковский как подкошенный рухнул на пол.
— Отправьте его в камеру. В ту самую, в которой вы сидели. Особо нам он и не нужен. Расстреляем, когда руки дойдут. А пока пусть кается во всех своих грехах. — Я поставил ментальную закладку в сознание Ваковского, и теперь солгать он не сможет.
— Да, и ещё, Филипп Демьянович, позвоните во внутреннюю тюрьму и сообщите, что я туда направляюсь. Чтобы не возникло лишних вопросов и недоразумений, поставьте их в известность о моих полномочиях.
Внутренняя тюрьма встретила стоящими навытяжку охранниками и атмосферой обречённости. Получив у старшего ключи от камеры, где сидел отец Ольги, я направился туда. Замок открылся с громким лязгом. В камере царил полумрак. Николай Фомич сидел на нарах, опустив голову и не глядя на входящих. Хотя по внутренним правилам должен был встречать стоя. Видимо, за эти дни его так и не смогли сломать.
— Что-то ты засиделся здесь, дядя Коля, — с усмешкой сказал я. Мы давно уже договорились, что я его так буду называть. — Поехали домой. Тут, конечно, харчи дармовые, но пироги у тёти Тони всё же получше будут.
— Виктор? Ты как здесь? — с большим удивлением спросил Стрельников и хотел было уже броситься ко мне, но остановился, увидев входящего в камеру сотрудника НКВД.
— Товарищ Головин, мы там форму чистую приготовили для товарища Стрельникова и воду, чтобы умыться, — доложил старший охранник.
— Благодарю. Можете быть свободны.
Охранник молча козырнул, повернулся кругом и вышел из камеры.
— Виктор, а это вообще как? — Удивлению Стрельникова не было предела.
— А это теперь так, дядя Коля, — в унисон ему ответил я. — Поехали домой, а то устал и жрать хочется со страшной силой. А голодный я злой. А когда я злой, то могу кому-то сделать очень плохо.
И только тут Ольгин отец обратил внимание на орденский иконостас на моей груди. Он аж вытянулся как новобранец перед генералом.
— Дядя Коля, ты чего? — ошеломлённо спросил я его.
— Извините, товарищ Герой Советского Союза, — отчеканил он своим поставленным командирским голосом. Видимо, вид такого количества наград окончательно сбил его с толку.
— И ты, дядя Коля, туда же. Ну да, награды. Было за что, вот и наградили, но от этого другим я не стал, так что заканчивай тут церемонии, и поехали. Ну правда, проголодался со страшной силой, — взмолился я, — пирогов тёти Тониных хочу, с капустой. Да и по девчонкам соскучился.
Видимо, мой тон растопил-таки что-то внутри Стрельникова, и он буквально выпустил из себя воздух, став прежним.
В отдельном помещении он умылся, побрился и переоделся в чистую форму, правда, без знаков различия. Пока шли на выход из тюремного блока, все встречные охранники вставали при нашем приближении по стойке смирно и отдавали честь.
На улице нас ждали два легковых авто и ребята старшего лейтенанта Седых. Мы с Ольгиным отцом сели в одну машину, с нами сел сам Седых и один из его людей в качестве водителя. Двое других поехали на второй машине.
Уже когда выехали на Литейный проспект и поехали в сторону дома, Николай Фомич задал свой вопрос:
— Виктор, а ты теперь кто?
— Дядя Коля, я тебе покажу одну бумагу, только ты сильно не удивляйся… — С этими словами я протянул ему свой мандат.
— Ну ни х… себе! — В последний момент Стрельников удержал готовое вырваться матерное слово. — Я такого никогда раньше не видел. Хотя, если судить по наградам, такая должность и такие полномочия удивлять не должны.
Когда уже подъехали к дому, я попросил Седых остаться пока внизу, в подъезде. Боюсь, что сердце Антонины Владимировны может не выдержать вида людей в форме НКВД.