Да, время не существовало, но пространство существовало, и опять было необъяснимо: чем больше он полз, тем большим делалось расстояние до хутора. Он понимал, что это не так, что это вздор, обман воображения, и нужно ползти, и достигнешь хуторских построек рано или поздно.
Лучше, конечно, рано, чем поздно. Лишь бы там немцев не было…
Услыхав собачий брех, Гречаников воспрянул. Ага, хуторок. За деревьями хата, амбар, баня. Настолько воспрянул, что на огородах кое-как поднялся и заковылял, цепляясь за изгородь. Оглядываться, тянется ли теперь за ним кровавый след, не стал, а вот по сторонам зыркал: нет ли немцев? Вроде бы нету. Вообще ни души, лишь псина надрывается, гремит цепью. Волкодав — как телок, такой ежели сорвется, в два счета перегрызет глотку.
Гречаников шагнул поближе к хате, и тут дверь скрипнула, на пороге объявилась деваха, из-под руки посмотрела на него. Не пугайся, краля, пособишь — я приму божеский вид. Краля не испугалась, покачивая бедрами и подрагивая грудями, спустилась по ступенькам.
— Добрый день, — сказал Гречаников.
— День добрый, — ответила деваха и подошла совсем близко.
— Видишь, какой я…
— А какая я, ты видишь?
Вроде как улыбается. А чего ж не видеть: лет двадцати, фактура при ней, блондинистая, мордашка круглая, цветастый сарафан, монисты. В других условиях он такую бы не упустил, нынче не до того.
— Пособишь? Умыться, перевязаться…
Она кивнула, продолжала разглядывать его. Он сказал:
— Покормишь? Приютишь? Я пограничник…
— Прикордонники мне известны… Сильные были, ладные, а теперь… Бой-то нам было слыхать. — Она говорила, как говорят местные жители, в украинскую речь вкрапляя польские слова, румынские, мадьярские, словацкие, немецкие, но понять можно. Цыкнула на пса, гибко потянулась. — Сидай на лавочку, я воды добуду…
Окно в хате растворилось, по пояс высунулся мужик, усатый и бородатый, но нестарый, вислоносый, в вышитой крестьянской рубахе:
— Кого принесло, дочка?
— Да от прикордонник побитый…
Так, ясно: отец этой крали. Гречаников сказал:
— Добрый день, папаша.
Тот ответил, прищуриваясь:
— Здоров. Как зовут-то?
— Сергей…
— А я Герман-шестипалый. — И растопырил пальцы правой руки: их было шесть.
— Герман? — переспросил Гречаников.
Папаша ему не ответил, а дочери сказал:
— Чего ты с ним удумала делать?
— Что надо, то и сделаю…
— Хочешь получить своё?
— Хочу… А после ты получишь своё…
Мужик выругался и захлопнул окошко. Деваха улыбнулась:
— Батька у меня сердитый, злой…
— Оно и видно, — проворчал Гречаников, садясь, почти сваливаясь на лавочку. — Немцев у вас нету?
— Пока нету… А шестипалым батька уродился, его так и прозвали с детства. Почему Германом нарекли — сатана их разберёт.
— А какая ваша фамилия?
— Федорчуки.
— Тебя как звать?
— Фелиция.
— Фелька, что ли? — сказал Гречаников и вспомнил: Фелькой звали славного паренька Гороховского, мир праху его.
— Фелькой меня никто не называл.
— Значит, я буду первый…
Деваха сощурилась совсем по-отцовски и вильнула бёдрами:
— Нет, любезный, первым ты у меня не сможешь быть…
О чём она, куда клонит? Гречаников провёл ладонью по лбу, силясь не потерять не то что мысли — сознания. Худо ему, однако. Фелиция это заметила, заспешила:
— Я шибко мигом, Серёжа, шибко мигом…
Без интереса, вяло, будто сквозь дрёму, наблюдал Гречаников, как Фелиция достала из колодца ведро с водой, поставила чугунок на летнюю печурку в углу двора, вздула огонь. «Конечно, — сонно подумал Гречаников, — самое желанное — банька, но топить её канительно, да и как израненному мыться? Одному не управиться, не допустит же он, чтобы ему, голому, пособляла баба. А выборочно помыться, точнее — промыть раны, можно и во дворе. Скорей бы только, скорей бы и раны перевязать».
И Фелиция уловила его мысли. Она так раскочегарила печку, что чугунок вмиг закипел. Потом помогла снять гимнастёрку, майку, шаровары, сапоги-ошмётки, сноровисто промыла раны, туго стянула их холщовыми полотенцами. Гречаников мычал — мочи нет от боли, крепился, чтобы не потерять сознания. Фелиция утешала: