Сердца Генриха и Анны разрывались. Они ничего не могли сделать для своей матери. Пару раз Анна даже спала вместе с Петрой в одной кровати. Утром же она показывалась перед братом с мокрыми от слёз волосами. Генрих не раз думал о том, что стоит навестить Вольфганга и узнать что-нибудь про войну. Он до сих пор не мог поверить, что его жизнь так неожиданно могла измениться. Ему хотелось узнать хоть маленькую часть того, что происходит далеко за пределами его дома, в надежде предположить, когда же всё это закончится. Вольфганг мог знать больше него самого, но Генрих никак не мог выделить для этой встречи время.
Один день сменялся другим, так проносились недели, словно сильный поток горной реки, — его было сложно уловить и, ещё сложнее, сопротивляться ему. Стоило только начать утром работу, как уже наступал вечер, и нужно было заканчивать. Иногда Генрих находил время для отдыха и разговоров. Он пытался поддержать мать, успокоить её. Анна докучала ему большим количеством вопросов. Она интересовалась всем, что происходило: «Что такое война? Куда ушел отец? Когда он вернётся? Почему мама так сильно плачет?» Генрих не мог ответить ни на один из этих вопросов, заметив, что и Петра противилась этому.
Каждую ночь, лежа на кровати, Генрих надеялся, что утром он увидит отца на кухне, и они снова все дружно будут жить, как раньше. Но каждое утро было таким же одиноким, как и предыдущее. Можно было бы надеяться, что от отца придет письмо, но почтальон всё ещё проходил мимо… Никто никогда не приносил им письма.
В один прохладный осенний вечер, Генрих открыл свой тайник в половице на втором этаже. День был тяжелым, и он устал работать. За тонкой доской показалась щель, в которой виднелась одинокая пачка сигарет и старая сломанная флейта. Генрих давно играл на этой флейте, и как-то случайно сломал её, сам того не ведая. Из-за этого, при закрытии одного отверстия выходящий звук был не столь мелодичен. Генрих забрал с собой флейту и сигареты, что когда-то принадлежали Людвигу. Он раньше курил, курил долго, но в один момент резко бросил, когда пропала последняя доза никотина. Она лежала пару лет под половицей, ожидая дальнейшего использования.
На выходе из дома, Генрих проверил самочувствие матери — она спала. В то же время в сон клонило и Генриха, но он решил не идти на поводу у своей усталости, так как ему хотелось побыть в раздумьях на свежем воздухе. Сидя на крыльце, Генрих пытался зажечь сигарету. Вольфганг рассказывал, что сигареты — это по-взрослому и, с помощью них, они расслабляются и отдыхают. Генрих прекрасно понимал, что это глупости и выдумка. Он знал своих родителей и прекрасно понимал, что те не нуждались в сигаретах. Втянув в себя дым первой, Генрих закашлялся. Черный сгусток прошел огнём по горлу и застрял в легких, он обжигал их изнутри, отчего голова закружилась. В голову резко ударило странное чувство, словно едкий дым попал в мозг и легонько щипался. Сигареты не понравились ему, почувствовав весь дискомфорт, он сразу же начал корить себя за столь глупый и необдуманный поступок. Генрих выкинул сигарету и засыпал её землей. От одной сигареты он избавился; в пачке оставались еще три. Подышав прохладным воздухом и переждав головокружение, Генрих достал флейту и попробовал на ней сыграть, так же, как он делал в детстве. Приложив свои губы к инструменту и зажав отверстия, он начал дуть. Тишину дома наполнила легкая, едва уловимая, мелодия. Эти ноты ласкали уши и успокаивали сердце. Генрих продолжал играть по памяти, отдав контроль над своим телом интуиции. С закрытыми глазами он продолжал водить пальцами по выходным отверстиям. Играющая мелодия напоминала о лучших временах, — чем дольше длилась мелодия, тем больше моментов из своей ранней жизни вспоминал Генрих. Вдруг в его музыке началась черная полоса — он задел забитое отверстие, и музыка, что ранее играла, потеряла своё очарование и спокойствие. Она твердо сказала ему, что начался тяжелый и неприятный момент. Генрих положил флейту в сторону, ему уже не хотелось играть. Пытаясь уйти от нахлынувших плохих мыслей, он вспомнил о них с новой силой. От этого нового мрачного мира невозможно было скрыться.