Не отрываясь от своего места и пытаясь краем глаза посмотреть на незнакомую фигуру, Генрих ощутил боль в левом глазу. Он так сильно старался посмотреть в бок, что его левый орган зрения принял больное для хозяина положение. Почувствовав это, Генрих отшатнулся из-за жгучей боли, — ему было уже всё равно на фигуру в углу. Как только боль стала утихать, юноша поднял голову. Света было достаточно, чтобы можно было что-то разглядеть помещение; в углу действительно стояла необычная фигура, она не мерещилась офицеру. Это было полное обмундирование рыцарских доспехов. Увидев их, юноша даже удивился, — родители рассказывали ему о подобных костюмах, но в жизни они выглядели более устрашающими. На ощупь они были холодны, будто даже более холодны, чем должны быть на самом деле. Прикасаясь к ним, Генрих ощущал нечто отталкивающее, но списал это на первичное удивление.
Развернувшись в сторону кровати и покинув общество стального стража, Генрих отошел от окна. День был крайне тяжелым: юношу до сих пор мучили раны и переживания. Он был измотан как морально, так и физические. Упав на кровать, он вцепился руками в мягкую белоснежную подушку, пытаясь уснуть. Кровать была во много раз мягче чем те, что Генрих встречал ранее. Это было настоящее королевское ложе, где спали люди только голубых кровей. Она была как цельный кусок ваты, повторяя каждую частичку тела своего хозяина. Как бы долго Генрих не наслаждался этими ощущениями, что-то его тревожило. Перевернувшись на бок и подняв свой взгляд на рыцарские доспехи, он начал смущаться их. Неужели они были причиной этого неостановимого ощущения? Нет. Груда железа в виде человека не смогла бы оставить столь глубокий след в сознании. Генрих не понимал, что с ним происходит. Лежа на кровати, он стал осматриваться. Совершенно пустая полутёмная комната со старинной мебелью. Взгляд юноши упал на шторы, которые подсвечивались со стороны улицы. Из-за отражающегося света они казались синими. Синие шторы были у Анны в комнате, когда ничего этого не было. «Анна, она сейчас спит одна. Если она проснётся, будет ли она напугана одиночеством?» — думал Генрих. Он уже оставил сестру совершенно одной, что сразу же привело к плачевному результату. Дальнейшие повторения этой ошибки не приведут ни к чему хорошему: девочке придётся очнуться в незнакомом месте, совсем одной. Обдумав эти мысли, Генрих поднялся с кровати и направился к выходу. Пройдя по такому же враждебному на вид коридору, юноша прошёл в детскую, где на широкой кровати сопела маленькая девочка.
Сокращая дистанцию до кровати, юноша обнаружил, что девочка неряшливо вертится во сне и слегка отбивается ногами от невидимого нападающего. Генрих сел рядом со своей сестрой и погладил её по голове, прогоняя неприятные сны. Ребёнок успокоился и стал лежать на кровати неподвижно. Поняв, что теперь они оба связаны, как никогда раньше, Генрих осторожно лёг рядом со своей сестрой. Обняв её покрепче и прижав к себе, он наконец смог спокойно уснуть. Ему было тепло, он чувствовал себя в полной безопасности, нужным и сильным.
Огромный, зелёный лабиринт с высокими стенами, поднимающимися на многие километры вверх. Его стены были сотворены из плотных перепутий веток и листьев. Местами выступали красивые красные цветы. Оказавшись в неизвестной ситуации, Генрих ощущал, что должен идти по этому странному лабиринту, чтобы искать что-то важное. Он бродил по тоннелям и сворачивал на пути, которые считал правильными, — ни разу ему ещё не удалось оказаться в тупике. Невидимая нить указывала юноше путь. Не имея возможности к ней притронуться, Генрих ощущал, что двигался в сторону чего-то страшного и скрытого. Чем ближе Генрих подходил к сокровищу лабиринта, тем более мрачной становилась обстановка вокруг: вместо голубого неба, что было над ним в самом начале пути, весь небосвод был покрыт тёмными тучами, через которые не мог пробиться солнечный свет. Несмотря на то, что солнца не было видно, лабиринт сохранял слабую освещенность, которая исходила от живых стен. Оградная травянистая масса постепенно стала походить на колючие ветви терновника, где вместо цветов висели иссохшие коконы, высвобождающие из своего нутра омерзительный запах гнили. Генрих продолжал свой нелёгкий путь, таинственное же притяжение становилось всё сильнее. В какой-то момент он пожелал повернуть обратно в более приятную обстановку, но никак не мог развернуться и остановиться.
С каждым шагом окружение становилось всё хуже и хуже. Окружающая вонь росла; из терновых стен стали появляться контуры лиц, без каких-либо отличительных черт. Имея только отверстия для глаз и рта, они сопровождали Генриха на всём оставшемся пути. Наблюдая за юношей через свои пустые глазницы, белые маски начали издавать едва различимые голоса, которые сливались в единый звук, что граничил между молодым альтом и пожилым сопрано, они твердили различные проклятия и обвинения в сторону Генриха. «Почему ты не сказал?», «Почему ты покинул нас?», «Как долго ты ещё будешь бросать нас?» Голоса не умолкали и только становились громче. За самым последним поворотом юноша увидел, что на стенах отсутствовали лица, но вместо них красовались огромные свежие дыры и свисающие, разорванные, корни. В самом конце стояло невиданное ранее ни в книгах, ни в жизни создание.