– Да? А ее куда деть собираешься? – и тлакочкалкатл ткнул пальцем в Анакаону. При этом он не выдержал и улыбнулся.
– Она останется со мной, – сказал Чималли. – Она уже переживала смертельную опасность, и война не будет для нее страшнее.
Чималли говорил сущую правду. Он понимал, что ни на улице, ни в джунглях им с Анакаоной не выжить. А в этом войске у них будут и еда, и ночлег, и убежище от тех «ягуаров», которые их сейчас повсюду ищут, и которым в голову не придет искать отца с шестилетней дочкой среди воинов, отправляющихся в поход.
Так Чималли и Анакаона впервые оказались на войне. Это был поход в далекие земли иштли койотль.
Глава 11. Подлог
Брат Пашкуал считал, что наказание человечества за Вавилонское столпотворение однажды закончится. И своими молитвами он приближал тот день, когда люди всего мира снова начнут понимать друг друга. Он верил, что при желании сможет понять любого иноземца. Имели ведь апостолы, посланцы Христа, дар понимать все сущие в мире языки. Брат Пашкуал и сам уже изучил с десяток языков, включая языки марранов и морисков. Их знание он получал, помогая своему отцу нанимать матросов для дальних морских плаваний. Лишь немногие португальцы соглашались плыть в неизведанные моря. И тут на помощь приходили наемники, бегущие из Кастилии еретики или пленные, которых продавали на рынках. С ними нужно было договариваться, учить работе на кораблях и объяснять правила оплаты. Труднее всего было с неразговорчивыми капитанами, которые всегда привирали, рассказывая о своих былых успехах, и старались всячески уклониться от ответственности за наемную команду. Так Пашкуал и умножал свои знания, которые добывал сам при монастыре, в котором жил.
Для Пашкуала любое слово было подобно свече меж двух зеркал, которая повторялась из отражения в отражение, и так, каждый раз едва заметно изменившись, уходила в бесконечность. Вот так же и языки повторяют одно и то же слово, – утверждал Пашкуал, – но всякий на свой лад. Потому что все люди – братья, а значит – одного языка.
Всё это в лиссабонском монастыре Жеронимуш еще не было ересью. Но юного Пашкуала там никто о его мнении не спрашивал. Все, что от него требовалось, – это творить подвиги послушания, молиться, блюсти устав и начальство. А не пускаться во всё новые фантазии и смущать ими братию. Поэтому игумен недавно и наложил на своего любимца Пашкуала епитимью – отправил к белому духовенству в церковь крепости Лейрия. Искупать суемудрие. Кого возлюбишь, того и покараешь – сказал напоследок игумен. И добавил: не возвращайся, покуда не изучишь языки птиц и волков. О такой возможности брат Пашкуал действительно тоже как-то проговорился. Поэтому с помощью отцу Пашкуалу пришлось немного повременить. Может, всего на сезон.
Всё это брат Пашкуал вспоминал, когда его вели в темницу. Уж не ловушка ли это? Очень уж всё ладно сошлось – его епитимья, нужда в переводчике уже тут, а не в Лиссабоне у отца… А может, заведут его сейчас туда, где будто бы сидит узник, да так и оставят? Отцу он уже не сможет ничего сообщить.
Пашкуал знал, что с Христом ему нигде не будет ни страшно, ни скучно, и все же к тюрьме он еще не совсем был готов. Каменные плиты под его босыми ногами становились всё холоднее, коридор всё темнее. Когда Пашкуал и начальник гарнизона Фуртадо дошли до конца коридора, оказалось, что ниже есть еще один этаж. У дежурного, стоявшего на лестнице, Фуртадо взял факел, и они начали спускаться. Наконец они остановились перед дверью из массивных дубовых досок. Фуртадо рывком откинул засов и вошел в темницу. Следом вошел Пашкуал.
В темнице было холодно и душно. Здесь на круглом чурбане сидел человек в одной набедренной повязке. Рядом с ним был стол, на котором стоял кувшин. Других предметов в темнице не было. Пашкуал всмотрелся в этого человека и понял, что он дрожит от холода. Судя по лицу и татуировкам, он не был европейцем, хотя его кожа была довольно светлой.
– Кто ты? – спросил его Пашкуал по-арабски.
Узник произнес какое-то слово. Пашкуал его не понял.
– Кто ты? – повторил он свой вопрос на древнееврейском языке.
Свой вопрос Пашкуал задал на всех известных ему языках, но узник либо произносил уже сказанное им слово, либо не отвечал вовсе.
– Ну? – заскучал Фуртадо. – Что он говорит?
– Говорит, что хочет согреться, сеньор офицер, – сказал Пашкуал. – А еще он хочет есть. И свет ему нужен, потому что от темноты он может ослепнуть.