– Есть он хочет! Да это бандит! – начал яриться Фуртадо. – Они и его дружки убили наших солдат. Небось, и других где-то убивал. На большой дороге.
– Правда? А по городу уже поползли слухи, что это Красный Призрак, – двусмысленно сказал Пашкуал.
– Чего?
– Вот что, господин офицер. Здесь я с ним разговаривать не смогу. Потому что сейчас ваш факел погаснет, а мы с ним должны поговорить на пальцах. И вообще мне надо его как следует рассмотреть, чтобы выбрать правильный язык. Кроме того, его надо покормить и согреть. Не то он помрет, и вы ничего не узнаете. Ох, и влетит же вам тогда от начальства!
– Да ты еретик, я смотрю! – заорал Фуртадо. – Верно про тебя говорили… Эх, тебя бы самого сюда посадить!
– Буду ждать вас наверху вместе с этим человеком, – сказал Пашкуал. Он действительно умел быть наглым.
– И как тебя в монастыре-то держали! – крикнул ему вслед Фуртадо.
– Еще и без пенсии оставят, – через плечо огрызнулся Пашкуал.
«Обоих, что ли, отравить? – мелькнуло у Фуртадо. – Неужто уже сговорились?»
* * *
Наверху Пашкалу отвели светлую комнату с зарешеченным окном. Узника посадили прямо под ним. По требованию Пашкуала из солдатской кухни узнику принесли большую миску каши с мясом и дали ложку. Пленник улыбнулся, покрутил ложку в руках, но отложил ее и стал есть пальцами.
Фуртадо с ненавистью поглядывал то на него, то на Пашкуала. Его план летел к чертям. Пока этот гаденыш здесь, убить пленника он не даст. Это точно. Да и потом может не дать. Вот прямо отсюда пойдет к своим и там про всё растрезвонит. Небось, и кастеляну еще пожалуется. А кто знает, может этот пленный и правда большая птица? Столько золота на себе носил. Голый, а носил, не таясь.
– Принесите-ка сюда то, что при нем было, – будто прочитал мысли Фуртадо Пашкуал, – Он говорит, что у него были украшения.
О том, что они были, Пашкуал понял по следам на руках, плечах и груди полуголого узника.
Нет, он буквально как в воду смотрел, этот монашек. Эх, опять не повезло!
Вскоре узнику принесли его накидку из легкой ткани и золотые украшения.
Тем временем Пашкуал и узник познакомились. Они сделали это так, как обычно и делают разноязыкие люди во всем мире.
– Пашкуал, – постучал себя в грудь монах. Затем он ткнул пальцем в грудь узника. Тот улыбнулся и тоже ударил себя в грудь:
– Чималли.
Пашкуал вызвал начальника гарнизона и потребовал бумагу и карандаш.
– Это зачем еще? – подозрительно спросил Фуртадо.
– Буду изучать его язык.
– Зачем? Чего тут изучать-то? Он всего один, да и то ненадолго, – упрямился Фуртадо.
– Чтобы привести его к нашей вере.
Фуртадо прикусил язык. Вскоре бумагу и карандаш принесли.
Оказалось, что узник хорошо рисует, в манере, которая еще не была известна Пашкуалу. Это были угловатые фигурки людей и животных, деревьев и лодок – странно, но все они были примерно одного размера. Так узник описал свою родину. Изобразив морской берег с пальмами на краю, он произнес:
– Ацтлан.
Пашкуалу взял у него бумагу, нарисовал на другой стороне листа что-то вроде отражения этого берега и сказал:
– Португалия.
Чималли оживленно закивал головой. С помощью таких рисунков Пашкуал продолжил изучать новый язык. Вскоре он узнал, что этот язык называется словом «мещика», что у Чималли есть «сиуаконетл» (дочь), а сам он мастер «ник тлачиуа амо чичинактика», что Пашкуал понял следующим образом: «делать не больно».
К концу дня они начали лучше понимать друг друга. Пашкуал только успевал записывать: «окичтли» – мужчина, «сиуатл» – женщина, «пилли» – ребенок, «атл» – вода, «тлалли» – земля, «тлакуалли» – еда, «куауитл» – дерево...
Пашкуал и один, и с помощью Чималли изрисовывал лист за листом, повторял новые слова и послушно делал исправления в их выговоре. Пашкуал также помогал себе жестами и гримасами. Они были так живописны, что к вечеру следующего дня Пашкуал произносил легкие и краткие фразы на новом языке почти свободно. Дежурный, стоявший за дверью, озадаченно слушал их смех, смех двух несчастных – узника, которого здесь любой мог убить как собаку, и юнца, навсегда лишенного плотских радостей.