Леандро относился к Эстеле с уважением, которое женщина того века редко могла снискать у мужчин. И не только потому, что она была дочерью Даниэла. Они с доном Леандро не были друзьями. И хотя толика уважения к прославленному воину Даниэлу у Леандро оставалась, он его недолюбливал за всегдашнюю готовность выполнить любой, какой угодно приказ короля. Однако Эстела была не только дочерью Даниэла, но и совершенно непохожим на него, внутренне независимым человеческим существом.
В просторном доме Леандро, который время от времени навещала Эстела, для нее даже была отведена отдельная комната. И в тех редких случаях, когда Эстела приезжала в его поместье, – иногда с матерью, иногда со слугами, а в последние годы и одна, – он каждый раз как будто видел ее в первый раз. И каждый раз ее поведение удивляло и восхищало Леандро.
Как-то раз Эстела, которой было тогда лет двенадцать, вместе со своей матушкой приехала в гости к семье Леандро. Сам хозяин тогда отъезжал по делам в Лиссабон. Нуно и Эстела пошли гулять по поместью, и девочка заметила, что лесорубы оставили заготовленные бревна прямо на земле. Бревна предназначались для строительства новой кузницы. Эстела знала, что кузницу будут строить в следующем сезоне. Она догнала обоз с лесорубами и заставила их вернутся обратно и сложить бревна должным образом – на настилах, причем так, чтобы их концы были обращены к ветру, который обычно приходил с поля. Ведь если бы бревна просто валялись на земле, их быстро начала бы захватывать гниль. Такое внимание к деталям было выдающимся для девочки двенадцати лет.
Леандро, рачительный хозяин, смог достойно оценить поступок Эстелы. С тех пор он всегда примечал, на что обращает внимание Эстела, когда приезжает в гости.
Что же до сына Леандро Нуно, то мир этого юноши был устроен совершенно по-другому. Он тоже рос любимцем своих родителей. Однако те были совсем другими людьми, нежели отец и мать Эстелы. Ему позволяли по утрам нежиться в постели, для него одного во всем доме по утрам согревали воду. Жизнь Нуно проходила в голубятнях, полях и рощах, где он с наставником своего детства Луишем изучал повадки разных лесных и полевых тварей. В ненастные дни Нуно обычно играл с тем же Луишем в кости и другие игры, слушал его байки, либо сидел за книгой из богатой родительской библиотеки. У Нуно был явный дар к живописи – особенно ему удавались изображения животных. Отец, обнаружив на полях книг зарисовки сына, горестно вздыхал, но в то же время и любовался ими. Кем бы ни вырос Нуно, уже сейчас становилось ясно, что из такого мастера толк будет во всем. Надо только подождать. Ну, еще годик, не больше. Детство должно быть прожито полной мерой. А пока пусть читает книги про великанов и чудовищ, про путешествия и приключения – от книг еще никто хуже не становился.
Впрочем, нельзя сказать, что Нуно погружался в свои мальчишечьи забавы и книги слишком уж глубоко и безвозвратно. Он мог часами крутиться возле кузнецов, столяров или плотников, которые работали на хозяйственном дворе поместья, помогать им, находить и для себя какую-то работу, а то и заменять учеников. Ему хорошо давались ремесла, да и вообще все те занятия, которые требовали умелых рук.
Порой крестьяне и ремесленники приглашали Нуно на обед и он с аппетитом ел из общей миски чечевичную похлебку и отламывал куски от огромного каравая. За это ему не раз влетало от матушки. Та не доверяла чистоплотности крестьян. К тому же после таких обедов на семейных ужинах Нуно ел без аппетита, что ее только огорчало.
Нуно рос добрым мальчиком. А может быть, и слишком добрым. Мануэлле, его матери даже однажды приснилось, что Нуно стал монахом. И с тех пор она то и дело сверяла поступки Нино со своими подозрениями насчет его будущего.
Сейчас Мануэлла сидела за столом прямо напротив Нуно и как обычно пыталась представить судьбу своего сына.