Всё так просто для него. Скажи, предложи цену, и он исполнит любую прихоть. Но я вижу, как легко он может перехватить мои же слова и поставить меня в положение должницы.
- Боюсь, скажу и ты откажешь. – Бросаю я, отводя взгляд в сторону, будто сама боюсь того, что собираюсь предложить.
- Если я откажу, значит это не стоит ни моего времени, ни твоих денег.
Пальцы поднимаются к кресту на шее, механически сжимая. Сомнения гудят, как рой пчёл. Тристан тот, кто знает, как обратить любой запрос в услугу, за которую потом придётся платить. И не факт, что только деньгами.
Но мне некуда идти. Других вариантов просто нет. Если Синод сможет так просто продолжать своё, то вся наша вера станет лишь пустой оболочкой, игрушкой в их руках. Как бы дорого не стоило жизнь, мне нужно хотя бы попытаться что-то изменить.
Нельзя позволять Синоду самоуправствовать в нашем монастыре как они хотят, и есть мать-настоятельница ничего с этим делать не будет, будем делать мы. На наших землях и так уже слишком много погибших.
Пару день после встречи с Тристаном стали настолько тёплыми, что воздух будто стелется по каменным стенам монастыря, наполняя его странным, почти удушливым покоем. Сижу на деревянной скамье под высоким дубом, недалеко от работающих сестёр, перебирая сухие лепестки лаванды, целые бутоны клевера и тысячелистника, шалфей приятно щекочет кожу фиолетовыми цветочками, а тимьян приятно дополняет их, раскладывая всё в равные мешочки.
Они почти не разговаривают, даже те, кто обычно переговаривается шёпотом. Теперь каждый их жест кажется заученным, натянутым, приклеенной маской. Неподалёку сестра Агата поливает грядки, но вместо спокойной сосредоточенности и созидательности, её движения рваные и механические. Она всё время оглядывается на священника, что наблюдает за ней у края сада, будто оценивает её усилия.
- Глубже копай, сестра Рут! – Раздался недовольный голос одного из священников, и я невольно вздрогнула, услышав имя подруги и оглянувшись на грядки.
Длинное, чёрное облачение отца Себастиана не касается земли, но он выглядит так, будто корни уже впились в этот монастырь. Я тут же оставила все перебирания лепестком, направившись в их сторону, на что Рут поймала моё приближение и незаметно встряхнула головой, останавливая. Да он же просто издевается над ними!
Сестра Мириам, стоя на коленях, послушно погружает руки в землю, хотя её ногти уже исцарапаны до крови. Я никогда не видела её в таком состоянии, раньше она всегда заботилась о своих руках, даже любила, чтобы молитвенные чётки в пальцах перекатывались с лёгкостью и грацией.
- Хватит думать об удобствах! – Добавляет отец Себастиан, пристально глядя на них, но при этом даже не удосужившись начать самому участвовать. – Я укреплю ваше смирение через труд.
Мириам кивает, не поднимая головы, но я замечаю, как её плечи сутулились сильнее, будто она под весом невидимой руки. Я всё же подошла ближе к ним, даже когда Рут начала сильнее отнекиваться.
- Хотите укрепить наше смирение, – придерживая одну руку другой за спиной, тихо начала я, склонив голову в знак уважения, – работайте наравне с нами, отец.
Слова слетают с губ прежде, чем успеваю подумать о последствиях. Воздух будто густеет, монахини замирают, не осмеливаясь даже дышать. Отец Себастиан медленно оборачивается ко мне, его взгляд холоднее каменных стен монастыря.
- Смирение начинается с уважения, – роняет он, а затем раздаётся звонкий удар. Его ладонь опускается на мою щёку, будто обрушившийся с неба хлыст. Лицо начинает гореть, но не отворачиваюсь. – Думаешь, можешь перечить Синоду? – Его голос звучит спокойно, но в этой спокойной уверенности сквозит угроза. – Я научу тебя уважению.
Он опять замахивается, рука движется стремительно, инстинктивно перехватываю его запястье выворачивая под пронзительный вопль.
- Уважение нужно заслужить.
На мгновение мы оба замираем. В нём вспыхивает злость, во мне непозволительное упрямство.
Отпускаю его руку, осознавая, что только что сделала. Это было слишком.
- Простите меня, отец, – голос ломается, опускаюсь на колени, склоняя голову так низко, что выбившийся пряди падают на лицо. – Простите мою дерзость. Я была не права.
Моя спина остаётся прямой, но плечи дрожат. Каждое слово даётся с трудом, на языке стальной привкус крови. Он не отвечает сразу, но я слышу его тяжёлое дыхание.
- Уверен, Господь простит тебя, если ты примешь своё наказание с должным смирением, – наконец произносит он холодно и отстранённо. – Встать.