Я медленно поднимаюсь, чувствуя, как внимание всех монахинь приковано к моей горящей щеке. Теперь я должна быть тише воды, ниже травы. Любая ошибка, и я окажусь там же, где та несчастная девушка.
Собрав все сухие цветы, торопливо возвращаюсь в монастырь, улавливая каждую деталь монахинь, жесты, шаги, даже способ, как они держат руки, будто боятся, что их пальцы могли бы выдать нечто неподобающие.
Пришлось пойти на исповедь, чтобы в очередной раз не нарваться на неприятности, и получив своё условное наказание, вернулась к сестрам. Сестра Урсула берёт в руки свечу и начинает натирать её до блеска, так усердно, что воск крошится на пол, но никто ничего не говорит. Они пытаются заслужить одобрение священников, а те лишь молча наблюдают, будто высматривают кого-то.
- Вера не вопрос выбора, – вдруг начинает сестра Агата так громко и пронзительно. А ведь она всегда была такой спокойной, теперь решила подняться с колен? – Кто идёт против слова Божьего, тот нарушает обеты.
Слова летят сквозь тёплый воздух, цепляясь за каждую струну души. Я вижу, как кто-то из сестёр кивает. Некоторые же прячут взгляды. Рут, сидящая рядом со мной, сжимает чётки так сильно, что пальцы становятся белыми.
- Она права. – Тихо говорит одна из монахинь, боясь, что её голос прозвучит слишком громко.
А я всё ещё молчу, каждое их слово впивается в тело шипами, раздирая кожу до крови. Разве сомневаться грех? Повторяю эту мысль несколько раз, но убеждения, которые всегда были моим якорем, теперь дрожат струнами на ветру.
Я одно не могу понять, где мать-настоятельница? Никогда раньше на нас никто не поднимал руку, за исключением тренировочного зала. Теперь нам и его запретили посещать. И всё же... мать-настоятельница. Почему её нигде нет? Она не участвует в общих молитвах, не выходит в сад, даже на ужинах её стул остаётся пустым. Сестры временами оглядываются на этот стул, даже чаще обычного, но никто не спрашивает. Никто не смеет. Со смерти Зоуи всё начало меняться.
Становится трудно дышать. Августовский воздух изменился. Тепло уже не приносит утешения. Оно липнет к коже, как влажная вуаль, а мои собственные сомнения душат сильнее, чем что-либо. Как и договорённость с Тристаном. Я всё ждала, что в какой-то момент Синод ошибётся, и попытается сделать непоправимое, но с каждым днём я скорее убеждалась, что я всё делаю неправильно. Перечу, прилюдно выступаю перед Синодом. Меня в пору наказывать, а не их.
И каждый вечер, именно по договорённости, Тристану приходилось появляться у меня в келье. Он проверял всё ли в порядке и торопливо покидал меня. Что я могла такого сделать, чтобы заслужить такое его отношение? Почему теперь он не зовёт с собой? Я ведь только попросила приглядывать за мной, пока не случится что-то. Что за «что-то» я сама не знала, но во мне бурлило странное предчувствие, что мы находимся на краю чего-то важного.
Через ещё пару дней, странное поведение монахинь усилилось. Теперь некоторые именно ходили по пятам, то за отцом Габриэлем, то за Себастианом. Отца Юстаса редко удавалось увидеть, как и четвёртого, который большую часть свободного времени проводил в молельной. Подсмотреть бы, что они такого скрывали там. Но из-за пристального присмотра остальных священников такое становилось просто невозможным.
Почти неделя прошла с моей просьбы к Тристану, и только на утро Воскресения всё начало меняться. Во внешнем дворе установили инсталляцию похожую на крест. Это плохой знак. Крест размером с человека никогда не предзнаменовал хорошее. Особенно это стало понятно, когда на крест установили ту самую девушку, хотя бы, Слава Богу, только связав к деревянным балкам руки и ноги, а не вбив их гвоздями.
Невинная девушка, всё в том же беспамятстве, простояла на кресте весь день. Любые наши попытки напоить её водой или накормить пресекались без возможности вернутся, доводилось всё даже до травм, от чего сестра Лидия становилось злее, пытаясь защитить хотя бы монахинь. Надеюсь, это и есть обряд очищения души и тела, под золотыми, обжигающими солнечными ваннами.
Да. Для таких суждений нужно быть очень наивной. Вечер словно задерживает дыхание. Небо, раскалённое огнём заката, обнимает монастырь, пропитывая воздух липкой тяжестью.
Распятая на кресте девушка висит, безжизненно свесив голову. Шрам на шее тереть не прост виден, а стал отчётливо глубже. Кажется, она почти слилась с конструкцией, став её частью. Священники окружают её, их тени пляшут, как демоны, на стенах. Странное сравнение, но именно оно первое пришло в голову, казалось бы, священники, а какое впечатление производят.