Но сейчас, глядя на чудовище передо мной, я не вижу ничего из того, о чём меня так усердно предупреждали. Он выглядит скучающим. И каким-то пугающе одиноким.
От этой мысли внутри что-то сдвигается, растекаясь по телу теплом, которое я не приглашаю, но и не гоню. В нём всё такое неправильное, почти запретное, и всё же от этого становится даже слишком комфортно.
И это прикосновение обсидиана о мою кожу заставляет приятно защекотать внизу живота.
Проклятие!
Сжимаю Библию межу пальцами, чтобы удержать реальность в руках, но это не помогает. Это точно ненормально. Мне пора в психушку, если я начинаю испытывать симпатию к тому, кто мог бы разорвать меня на части за секунду. Аккуратно ставлю книгу на стол, раз он не собирается брать её в руки.
- Убери, пока я её не сжёг.
- Может, хотя бы расскажешь, почему ты так ненавидишь веру?
- Я не ненавижу веру. Каждому нужно во что-то верить. Я ненавижу религию.
- Почему?
Тристан не сразу отвечает, лишь задерживает взгляд на Библию, полный чего-то такого, что я не могу уловить, словно перед ним не книга, а какой-то старый долг, о котором он предпочёл бы забыть.
- Она, – начинает он, не глядя на меня, – как древний меч, который был когда-то острым и величественным, но теперь проржавел и годится лишь для того, чтобы ранить тех, кто его касается.
Ком подступает к горлу, но молчу, позволяя ему продолжить.
- Я видел, как религия превращала людей в чудовищ. Видел, как они оправдывали кровь и огонь именем своих богов. На поле битвы мечи сияли не от солнца, а от крови. А знаешь, что хуже всего? – Он подался чуть вперёд, и я невольно отпрянула. – Никто из них не сомневался. Ни секунды.
Как его слова о вере могут сочетаться с тем, что он говорит сейчас?
- Но ведь это люди, не религия.
Он фыркает, но в этом звуке нет веселья.
- Люди идеальные сосуды для фанатизма. Религия даёт им руководство, обещает, что в их страданиях есть смысл. Взамен они отдают ей всё: свои мысли, свои сомнения, свою человечность.
Тристан указывает на Библию, точно это источник всех бед.
- Эта книга учила милосердию, а я видел, как её использовали, чтобы оправдать пытки. Эти страницы говорят о любви, но её цитировали, отправляя людей на костёр. Если хочешь верить в добро, – он делает паузу, – верь в себя.
Слова застревают в голове, как ветки в волосах.
- А ты? Ты веришь в себя?
На мгновение в нём мелькает мягкость, почти печаль, но тут же застывает, ставя невидимую стену.
- Я верю в то, что можно увидеть, потрогать или убить. – Холодно бросает он, направляясь к выходу.
- Стой! Куда ты?
- Освежится. – Его голос тянется за ним, как тень, оставляя меня одну.
Запах его кожи до сих пор висит в воздухе, тяжелый и пьянящий, как тёмное вино, оставленное под солнцем. Когда он в итоге выветривается, мне будто не хватает воздуха. В груди появляется пустота, плечи ломаются под грузом, который я даже не ощущала, пока он был рядом.
Мне страшно. Настолько страшно, что пальцы дрожат, словно больше не принадлежат мне. Стыдно. Униженно. Глупо.
Поднимаюсь и осматриваюсь. Щели между досок на окне недостаточно широкие, чтобы хоть что-то увидеть снаружи. Но я всё равно делаю шаг к выходу, даже не осознавая, что движет мной, страх или что-то другое.
Дверная ручка холодная и чуть влажная, как будто от её прикосновения должно пройти электричество. Приоткрываю дверь, и в лицо ударяет тёплый, смолянистый запах сандала с пряной остротой имбиря. Он стоит на крыльце, спиной ко мне, опираясь ладонями о перила.
- Хочешь сбежать? – Его голос вяло разносится в вечернем воздухе. – Вперёд, попытай удачу снова.
- Вот так просто? – Я замираю на пороге.
- Вот так просто. Но потом не жалуйся. – Он чуть поворачивает голову, и в слабом свете вижу его ухмылку, ту самую, которая липнет к коже.
Чёрт бы тебя! Кажется, я действительно никуда не хочу уходить.
- Вернись в дом, если не собираешься уходить, – добавляет он, не глядя на меня.
- Волнуешься?
- О себе. Меня уже как-то пытались провести. – Я прикусываю губу, сдерживая любое ехидство.
Подхожу ближе, впитывая исходящее от него тепло.
- Так ты не дашь меня в обиду? – Он чуть напрягает руки на перилах.
Воздух звенит, точно натянутая струна. Его аромат впивается в лёгкие, пронзая изнутри, и я боюсь сделать вдох, чтобы не сломать эту хрупкую иллюзию.