Вот только с того вечера я так и не встретила вампира. Каждый вечер как дура сижу на подоконнике, свесив ноги и жду его появления. А его всё нет и нет. Неужели я настолько сильно ранила его, что теперь он не может приходить? А вдруг он мёртв?
Гоню такие страшные мысли, потому что просто не могу поверить в это. Я ведь просто ранила его плечо.
Всю следующую неделю я была в каком-то трансе. Нет способа связаться с Тристаном, даже проверить тот дом в лесу не могу, ведь каждый раз возвращаясь оттуда, он водил меня непонятными путями, и я попросту могла заблудится. Прогуливаясь по монастырю, я снова забрела в крыло, где был зал совета. Прикусив губы и несколько раз проверив коридор, я прижалась к двери спиной, прислушиваясь. Что ещё они могут скрывать помимо других жертв?
Хотя, может это и не тайна вовсе, просто я долго не выходила за пределы монастыря, вот и не в курсе. Но это мой единственный способ узнать новости.
- Их наняли. – Послышался голос отца Юстаса. – Мать-настоятельница, вы не собираетесь объяснить, что такого в «Правой Руке», что каждая тварь сюда тянется?
- Твари тянутся в город, а не в наш монастырь, это раз. – Голос матери-настоятельницы не терпел возражений, и пока она говорила в зале повисла такая тишина, что мне казалось, они могут услышать моё дыхание. – И два: а разве вам не кажется, что это истинное проявление Бога? Попробуйте как-нибудь самим приручить дикого волка. – Речь опять о том случае?
Шаркающий звук за дверью меня тут же спугнул, и не задумавшись, я тут же спрыгнула через перила открытого коридора, и оказавшись в саду, направилась в сторону огорода. Нечего им ещё раз наказывать меня!
Проводив Синод обратно в путь, моё наказание на этом и кончилась. Сестра Пенни утверждала, что им нужно было видеть, как я отвечаю за содеянное, а за кормление Бьёрна мне сделали только выговор и оставили без ужина на неделю, раз уж я так великодушно вызвалась быть ему нянькой.
Уже готовясь ко сну, я была уверена, что Тристан и сегодня не придёт. Две недели прошло. Должно быть он уже покинул город, раз в курсе, что тут квартировался Синод. Келья необычно тихая, только шелест свечи на тумбе, но тишина слишком громкая, и от этого становится ещё труднее лечь спать.
Только нормально уложив подушку, раздался стук в окно. Я замерла, затаив дыхание. Ледяной укол в спину заставляет обернуться к окну. Это ведь Тристан.
Ноги приросли к полу, как корни дерева, что цепляется за жизнь. В голове пустота, где должна быть молитва. Все внутри скручено в тугой узел, так сильно, что невозможно вдохнуть.
- Открой окно. – Его голос как шепот грозы, пробегает по коже жаркими волнами.
Я не отвечаю. Пальцы сжимаются на ткани ночной сорочки, как будто могу спрятаться за ней. Стыд жжет сильнее свечи.
- Пожалуйста, хватит стоять истуканом и открой долбанное окно, – добавляет он, и в голосе сквозит легкий укор.
Дрожь пробегает по телу, я с трудом отрываю ноги от пола, делаю первый шаг. Рука на подоконнике, но я не двигаюсь. Не могу. Мне слишком стыдно.
- Аура, пожалуйста. Ты нужна мне. – Сердце застучало с новой скоростью, от которой и вовсе всё тело покалывало. – И кажется я тебе тоже.
Касаюсь холодной, железной ручки, толкая раму, она с хрустом открывается, впуская порыв ночного воздуха, вместе с ним, с его запахом. Я не двигаюсь. Ноги приросли к каменному полу. Пустота звенит в голове, но где-то глубоко внутри уже горит тревога.
Сидит на подоконнике, будто это его место по праву. Чёрные волосы касаются лба, отдельные пряди спутаны ветром и блестят в свете луны. Они выглядят так, словно только что коснулись воды. Тёмное пальто слегка развивает порыв ветра. Выражение такое же мрачное и глубокое, как и сам грех, но сейчас в них усталость, какая бывает у человека, прошедшего слишком много и видящего слишком мало надежды впереди.
Слова застревают в горле, они вдруг стали больше и тяжелее, чем возможно вынести. Открываю рот, но ни один звук не выходит.
- Боишься меня? – Голос низкий, почти неразборчивый, режет воздух, как нож.
- Нет… – Срывается с моих губ быстрее, чем успеваю хорошо подумать. Внутри всё пульсирует и гудит, как лопнувшая струна.
Опускает голову на бок и ухмыляется, но взгляд остаётся колючим.
- Лжёшь.
- Я… – Пытаюсь выдавить хоть какие-то слова, но язык заплетается. Вдруг становится невыносимо жарко. Кажется, что в комнате нет воздуха. – Прости меня. – Виновато опускаю голову. – Я тебя ранила.