- Не утруждай себя попытками быть ангелом, – голос звучит мягко, почти вкрадчиво, что лишь делает его тон ещё более холодным. – Крылья у тебя, знаешь ли, не те. Да и пыль на них осела приличная.
Мать Агнес вздрагивает, её пальцы сжимаются в кулаки, но Тристан не даёт ей ответить, медленно поднимаясь со стула. Его движения не торопливы, и как бы то ни было, в них угадывается скрытая угроза. Он подходит ближе, останавливаясь на опасно близком расстоянии.
- А теперь, если вы не против, я продолжу делать «не свои дела». Вы же не хотите, чтобы я и впрямь начал заниматься своими? – Эта ухмылочка обжигает ледяным сарказмом.
Тристан делает шаг в сторону палаты Кассии, расслабленными движениями пряча руки в карманы штанов. Однако он замедляется, когда мать-настоятельница резко хватает его за локоть. Медленно оборачиваясь, взгляд скользит по её руке, как будто это муха, осмелившаяся сесть на его костюм.
- Ты редко появляешься на территории людей просто так. Что тебе нужно? – Голос матери Агнес дрожит, но она держится.
Тристан бросает на меня короткий взгляд, почти бездушный, но глаза говорят больше, чем я готова услышать. Мать Агнес тоже это замечает. Обеспокоенно оглянувшись на меня, пытаясь понять, что я знаю, а что скрываю.
- Мне нет, что скрывать от неё, – добавляет она, но голос звучит неубедительно. – Сестра Аура моё доверенное лицо.
Тристан хмыкает, уголок его губ поднимается в почти дружелюбной, но явно издевательской ухмылке.
- Поэтому она пришла в больницу вместо тебя? – Тон мягкий, но каждое слово впивается как игла.
Мать Агнес убирает руку с его локтя, отступая на пару шагов, будто только сейчас поняла, что стояла слишком близко. Она кивнула, нервно оглядываясь.
- И я могу говорить свободно?
- Д-да, – она запнулась, и Тристан, конечно, не упускает этого. Его ухмылка растягивается шире, обнажая клыки.
- Прекрасно. У вас тут, я вижу, всё слажено, как в швейцарских часах. С такими-то доверенными лицами. – Он звучит слишком насмешливо, но я чувствую под ним что-то холодное. – Так вот, – продолжает он, – я бы попросил, как всегда, так любезно накормить меня, но подозреваю, место и время не подходящие. Поэтому перейду к делу: я здесь с добрыми намерениями.
Он делает паузу, ожидая, что все в коридоре разразятся смехом от его слов.
- Слишком много убийств приписывают вампирам. Совет принял решение провести собственное расследование.
- Есть доказательства, что на сестру Кассию напал вампир. Следы клыков на шее.
Тристан мгновенно напрягается, делая шаг к матери Агнес.
- Да неужели? – Шепчет он, посылая ледяные мурашки пробегаться по коже. – Два таких маленьких, аккуратных кружочка? – Он давит, каждое его слово камнем опускается на плечи матери-настоятельницы. – Тебе это не кажется странным? Что вампир, хищник или чудовище, по-вашему, оставил такой эстетичный след?
В голове мелькает воспоминание о шраме на моём плече, о том, как он появился. Я невольно сжимаюсь, чувствуя, как по телу пробегает холод.
Тристан внезапно хватает мать Агнес за запястья, я тут же попыталась вмешаться, но он угрожающе зыркнул на меня, жёстко сомкнув пальцы, но явно ни причиняя вред раз мать Агнес не дёргается.
- Подумай на досуге, – голос обволакивает, как скользкая отрава, – кто ваш настоящий враг. – Расстёгивая пуговицы на рукавах её рясы так ясно демонстрирует контроль.
И, слегка повернув её руку, открывает запястья. На коже виднеются похожие шрамы, как и у меня на плече. Мать Агнес замирает, её лицо теряет краски. Хочу что-то сказать, двинуться, но Тристан пригвоздил меня к полу, будто предупреждение.
Он отпускает её руки, словно бросает грязное бельё, и делает шаг назад.
- Ну, вы знаете, как говорят, – добавляет он, надевая фирменную хищную, самодовольную ухмылку. – Иногда, чтобы увидеть правду, нужно взглянуть в зеркало.
И всё же, ночью Тристан не появился.
Я не должна тосковать по нему. Его влияние туманом стелется низко, обволакивает мысли и мешает дышать. Он портит меня, делает мягкой, а мне нельзя быть такой. Я монахиня. Моя молитва должна быть крепче стали, а мысли чисты, как вода у источника.
Но когда я скатываю подол сорочки, готовясь к вечерне, руки сами тянутся к ране на плече. Подсознательно проверяю, что боль утихла, но воспоминания о его прикосновении остались живы.
Проходит день. Потом ещё один. В молитвенном зале тихо. Гул хорового пения, обычно наполняющий это место теплом, сейчас кажется, просто гремит в пустоте, не достигая меня. Сжимаю чётки так сильно, что они врезаются в пальцы.
Мою полы в главном холле. Вода из ведра оставляет бледные разводы, но я снова и снова провожу тряпкой по одному и тому же месту. За окнами монастыря тянется дождь, медленный и упрямый как время.