– Я рад за тебя, брат. – сладко растянул Чибо. – Долгое время я не мог понять твой поступок: оставить рождённое дитя на попечение матери, а самому отправится душить тоску на край страны.
– Послушай, Чибо, я виноват перед ней и …
– Постой, – прервал его Чибо. – Я не понимал, как можно бросить столь мило дитя, но теперь понимаю. Ты испугался. Я был таким же в свои семнадцать лет. Мне понадобилось два десятилетия, чтобы осознать свои ошибки. Ты же справился гораздо быстрее меня. Ты счастливый, брат. Ты прозрел на пятом году греха. А мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы приехать сюда.
Они обнялись и долго плакали.
На следующий день цирковая группа нарядилась празднично, даже заплели Марии ярко-фиолетовую ленту в косички. Проходя ворота Храма, друзья держались за руки крепкой цепью.
После праздничной службы отец с дочкой веселились на каруселях соседнего дворика. Они делились друг с другом впечатлениями и вспоминали различные курьезы, произошедшие во время гастролей.
Гоча молча наблюдал за ними, сидя на лавочке. Сознание водило его по лабиринту воспоминаний. Судьба готовила ему еще кое-что, он чувствовал это кожей и готов был смириться с любым финалом. Главным для него было то, что здоровью маленькой Марии больше ничего не угрожало.
У него их головы не выходил образ священника, что в то утро читал проповедь. Гоча с большим любопытством всматривался в лицо священника: глаза, губы и в выражение лица в целом, будто бы хотел узреть в этом человеке кого-то. Правда, он и сам не мог до конца понять, кого именно или где мог видеться. Тот был мужчиной средних лет, с бородой, крепкого телосложения. Много друзей он оставил в этой стране десятилетия назад.
Андрей хотел предложить другу прогуляться вместе с ними за мороженым, но к собственному удивлению обнаружил тенистую лавочку пустой.
Не сказав ни слова, Гоча ушел к могиле матери. Он не признался друзьям, как в этом городе прошло все его детство.
Он шел и, как верблюд с хурджинами, перекинутыми через седло, нес свои грехи по одну сторону и благодать по другую. Блуждая в своих мыслях, по пути он зашел в цветочный магазин, забитый молодыми девушками и парнями. Те радовались жизни и любовались цветами, желая дарить их друг другу всю долгую жизнь. Чибо с улыбкой поздоровался со всеми, купил самый большой нарядный букет красных роз, помня, что из всех цветов больше всего его мама любила именно эти.
Идя по улице, он вспоминал еще много чего из пройденной жизни. Он будто провел пятнадцать лет в летаргическом сне и только проснулся.
У калитки кладбища он приостановился, приложил руку к сердцу. Сквозная колющая боль в области груди криком охранника совести давала понять грань иной жизни. Он прислонился к воротам кладбища, постоял так немного и громко сказал: «Так, сейчас не до этого, не подведи меня, брат!», потом сделал шаг вперед и огляделся.
Он не знал, где были похоронены его родители. Но, как всегда, он прислушался к голосу сердца и, пройдя прямо множество шагов, отмеряемых «Господи помилуй», оказался перед могилой матери.
В такие моменты затихают вороны, не звучат голоса людей. Вселенная оставила его один на один со своим потерянным прошлым.
Тридцатитрехлетний сын открыл калитку, вошел на могилу, опустился на колени перед портретом матери, высеченном на черном камне, дрожащими руками зажег свечу, рассыпал по могиле цветы и вновь в нем, как стихия, взорвались эмоции, и из глаз полились слезы раскаяния.
У ворот кладбища остановилась простая, старая, советских времен машина. Скрип ее тормозных колодок разбудил Гочу из транса слезных воспоминаний. Он поднял голову на звук. Из машины вышел тот самый священник, проводивший праздничное богослужение в церкви. Неважно, блудный сын вновь припал челом к земле, хранящий прах матери и погрузился в горевание о судьбе.
Мужчина тоже, держа в руке букет красных роз, направлялся к месту единения Чибо. Издали он приметил на могиле какого-то незнакомца, склонившего голову. Священник удивился: сюда ведь всегда поднимались только он, его супруга и сын. Остановился, присел на скамейку неподалеку и вдруг в его сердце будто огненным пламенем вспыхнул пожар. Он сидел, смотрел на незнакомого мужчину, склонившегося над могилой матери. Кто он?