Люк качает головой.
— Такое чувство, будто он нас зовёт. Или они.
Эван встаёт, растягиваясь.
— Тогда пусть знают: мы уже идём.
Грейсон переводит взгляд на экран. Где тень исчезает за камнем. Где объектив лежит, как застывшее сообщение.
— Это больше не поиски, — говорит он тихо. — Это охота.
И на улице, словно в ответ, ветер ударяет в стекло.
Ночь тянулась тишиной.
Майя стояла у окна в дальнем конце коридора. Руки скрещены, пальцы чуть дрожат от холода, но она не замечает. На стекле — отражение её лица и проблеск неоновой вывески снаружи: Красный Клён, чуть дрожащий от дождя.
Грейсон проходил мимо. Замедлился у своего кабинета, взглянул в полумрак.
Она даже не шевельнулась, но он понял — Майя знает, что он здесь. Он всегда считывал её так, как другие не могли. А может — не пытались.
Он задержался, прислонился плечом к дверному косяку и впервые за много месяцев позволил себе остановиться.
Ему вспомнился день, когда впервые её увидел. Тот странный весенний вечер, когда он вернулся после закрытого дела в Калгари. Агентство было пустым, пахло бумагой, кофе и деревом. И вдруг — в лаборатории вспыхнул свет.
Там, в свете микроскопа, стояла она. В белом халате, с заправленными в пучок волосами и непроницаемым выражением лица. Майя Беннетт. Присланная из федеральной криминалистической лаборатории. Никто не предупредил его, что её приняли. Она просто появилась, как будто так и было задумано.
Он помнит, как она подняла глаза — строго, уверенно, но не холодно. Её голос был спокоен:
— У вас здесь всё в хаосе. Я наводила порядок.
И тогда он впервые засмеялся за долгое время. По-настоящему. Майя не улыбнулась в ответ, но угол её рта дрогнул.
Потом были недели, когда он проверял её. Спрашивал, ставил ловушки, подкидывал архивные дела. Она не ошиблась ни разу. И всё это время — оставалась отстранённой, чёткой. Словно боялась быть более живой, чем нужно.
Он смотрит на её силуэт у окна сейчас. Такая же прямая спина, руки, крепко сцепленные на груди. Но в её отражении — усталость. И что-то ещё. Уязвимость?
Он собирается шагнуть вперёд… но останавливается. И не потому, что боится. А потому, что знает: если приблизится сейчас — может разрушить ту тонкую грань между ними, на которой держится всё.
И всё же он тихо говорит:
— Хочешь кофе?
Она не оборачивается, но его голос, как будто, приглушает её тревогу.
— Только если крепкий, — отвечает она после паузы.
Он уходит на кухню. А она продолжает смотреть в ночь, где капли стекают по стеклу, как мысли — слишком близко, чтобы улететь. И впервые за долгое время ей не хочется быть одной.
Кухня агентства почти не освещена. Лишь лампа над столом мягко льёт свет на деревянную поверхность и старый металлический чайник, тихо булькающий на плите. За окном — чёрная ночь, стекло покрыто дождевыми каплями, будто мир снаружи размывается.
Грейсон ставит перед Майей чашку крепкого кофе. Сам садится напротив. Некоторое время — молчание. Только дыхание и лёгкое постукивание ложки о фарфор.
— Вкус знакомый, — говорит Майя после первого глотка. — Как в ту ночь, когда мы работали над делом Фостера. Помнишь?
— Я плохо забываю, — отвечает он просто.
— Тогда ты сварил кофе в три часа ночи, но вместо сахара насыпал мне соли. Нарочно?
Он усмехается.
— Я проверял твою внимательность.
— А я проверяла твоё чувство юмора, — парирует она и впервые за день улыбается уголком губ. Её лицо смягчается. — В тот момент я поняла, что ты не робот.
— А я — что ты не стекло. Несмотря на то, что казалась хрупкой.
Она отставляет чашку. Ладони тянут тепло, но пальцы дрожат. Незаметно.
— Почему ты взял меня тогда, Грейсон? Я ведь была… не совсем подходящей. Слишком резкой. Слишком "федеральной".
Он смотрит на неё серьёзно.
— Потому что ты была единственной, кто не боялся правды. И потому что, когда ты смотрела в микроскоп — будто весь мир замолкал.
Майя опускает глаза. Тишина снова ложится между ними, как одеяло, под которым прячутся чувства.
— Я всегда боялась... стать частью чего-то. Команды, семьи, агентства. А теперь боюсь потерять. — Она произносит тихо, почти шёпотом. — Это странно?
— Это честно, — отвечает он.
Он медленно касается пальцами её руки — неуверенно, осторожно. Как будто проверяет, не исчезнет ли она. Но она не отдёргивается.
— Мы найдём его, — говорит он. — Не просто ради долга. А потому что ты в этом деле. И это меняет всё.
Майя смотрит на него, и между ними зреет молчаливое понимание: всё, что важно, сейчас за этим столом. Эта команда. Это дело. И тот огонь, что греет изнутри — хоть они и не решаются назвать его вслух.