Грейсон нахмурился: — Один актёр умер. И это не первый случай, связанный с пьесой Кингсли. Вы действительно считаете это совпадением?
— Нет, — сказал Леонард, вставая. — Я считаю, что кто-то пишет новую пьесу. Только теперь — кровью. И, боюсь, мы все в касте.
Лоранс вошёл без тени высокомерия — в отличии от Шоу, он держался скромно, немного ссутулившись, как будто привык быть на шаг позади.
Молодой, с чуть потрёпанным видом, в джинсах и мятой рубашке. Он сел на край стула и встретился взглядом с Грейсоном.
— Вы ведь дублёр Маркуса Уэйна? — начал Грейсон.
— Да, — тихо кивнул Лоранс. — Хотя, по правде говоря, меня почти не выпускали на сцену. Маркус был... безупречен. Зачем менять то, что работает?
— У вас были с ним конфликты?
— Нет. То есть... не лично. Он знал, что я рядом, если вдруг что. Но я для него не существовал. Просто тень за кулисами. Он даже не здоровался.
— Вы были в театре во время репетиции?
— Конечно. За кулисами. Я наблюдал. Сцену с монологом он играл каждый раз по-разному, но в этот раз… что-то было не так. Я это почувствовал, хотя не мог понять что.
— Что вы сделали после того, как поняли, что он умер?
— Замер. Как все. А потом начался хаос, и я… ушёл в гримёрку. Честно, мне стало плохо. Я впервые видел смерть.
Майя внимательно смотрела на него.
— Вы знали, что текст сценария изменён?
— Нет. Это правда? — он побледнел. — Я думал, что это какая-то режиссёрская задумка… у Леонарда постоянно были странные правки в последний момент. Он говорил: "Это для ритма. Для тембра сцены". Я просто учил то, что давали.
— Вам кто-нибудь передавал новые страницы?
— Пару раз суфлёр — Хью. Он менял листы в папке. Говорил, что это новая версия сцены. Я не задавал вопросов. Я — дублёр. Меня не спрашивают.
Грейсон кивнул, обмениваясь взглядами с командой.
— Вы готовы заменить главную роль, если постановку решат не отменять?
Лоранс прикусил губу. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на страх — и решимость.
— Да. Если нужно. Но только если вы поймёте, что это всё… не проклятие. А просто — чья-то игра.
Суфлёр Хью Моррис вошёл в комнату с походкой человека, прожившего в театре половину своей жизни.
Пожилой, с мягкими чертами лица и взглядом, в котором пряталась усталость и что-то ещё — словно он знал больше, чем говорил. Он сел, аккуратно сложив руки на столе.
Грейсон начал спокойно:
— Мистер Моррис, сколько лет вы работаете в этом театре?
— Здесь? Шестнадцать. До этого был ещё "Риджвей", пока его не закрыли. Я всегда был... в тени. В буквальном смысле. Шёпот за сценой, чужие слова в своей голове. Иногда кажется, я и сам уже текстом стал, а не человеком.
Майя чуть заметно улыбнулась его образному ответу.
— Вы хорошо знали Маркуса Уэйна?
— Хорошо — это громко сказано. Мы общались. Но такие, как он... они живут в другом темпе. Голос, сцена, свет — для него всё было игрой. И это не осуждение. Он был прирождённым актёром.
— Кто передавал вам обновлённые страницы сценария?
Хью вздохнул, слегка поёжился, как будто собирался сказать то, чего не хотел.
— Иногда — Леонард. Иногда — лично от Джоэла, через помощника. Но последние изменения… последние были странные. Прямо перед финальной неделей мне подбросили листы в папку. Без подписи. Я подумал — от Леонарда, как всегда. Но когда я сравнил с исходником — сцена монолога была переделана. Более... зловещей. Я показал Лорансу. Он только пожал плечами.
— Почему вы ничего не сказали?
— А что бы это изменило? В этом театре режиссёр — бог. Если он хочет, чтобы монолог стал похоронным гимном, он сделает это. А если кто-то другой вмешался... Я просто читаю. Шепчу. Я не герой.
Люк, до сих пор молча сидевший в углу, заметил:
— Камеры за кулисами показывают, что вы выходили в ночь перед финальной репетицией. Почему?
— У меня бессонница. Иногда я прихожу... просто посидеть в зале. Театр ночью — совсем другой. Живой. А ещё я хотел проверить акустику. Новая акустическая панель, которую поставили неделю назад — она сбивала ритм сцены. Я сказал об этом, но никто не слушал.
— Вы верите, что это могло быть убийство? — спросила Майя.
Хью ответил не сразу. Его глаза затуманились.
— Этот театр многое видел. А люди, которым нечего терять — опаснее всего. Если кто-то решил, что пьеса — это способ сказать правду… то смерть Маркуса была не финалом, а прологом.
Рэй Бомонт вошёл в комнату с заметным волнением. Сел за старый стол, руки лежали на коленях.
Он выглядел усталым — сгорбленный, в потёртой куртке, с густыми, поседевшими висками и тусклым взглядом человека, слишком многое повидавшего.