Книжные полки — до потолка, завалены черновиками, папками, старыми машинописными страницами.
— Сюда, — шепчет Майя и тянет Грейсона к массивному столу у окна. Письменный стол старинный, дубовый, с глубокими ящиками и потёртой поверхностью.
На столе — печатная машинка.
А рядом — стеклянная пепельница с окурком.
— Кто-то был здесь недавно, — отмечает Майя. — Пепел ещё тёплый.
Грейсон открывает первый ящик. Обычные бумаги, старые сценарии — ничего важного. Второй — заперт. Он достаёт тонкий металлический крючок — инструмент от Люка. Несколько движений — щелчок. Замок поддаётся.
Внутри — конверт. Запечатанный.
На нём — надпись чернилами:
"Если завтра не наступит". Версия первая.
Майя берёт его бережно, как старую реликвию.
— Это не тот текст, который ставили. Пьеса называлась так же, но... Он ведь утверждал, что текст подменили.
— Значит, у нас оригинал, — глухо говорит Грейсон.
Он разворачивает несколько страниц. Строки местами вычеркнуты. Поля исписаны синими чернилами — правками, заметками. В одном месте выведено неровным почерком:
"Финал невозможен. Я не подпишу приговор. Даже если они заставят".
— "Они"? — переспросила Майя, всматриваясь в надпись.
Эван тихо спускается, сжимая в руке планшет:
— Я смотрел переписку Кингсли с труппой. После января он никому не отвечал. Всё шло через ассистента.
Люк, заглянув в окно с улицы, кивает:
— Значит, кто-то управлял этим спектаклем в обход его воли.
Грейсон внимательно осматривает заднюю обшивку ящика и вдруг замечает неровность. Сдвигает ложемент — и внутри обнаруживает кассету. Аудио. С этикеткой: "Запись. Не слушать без финального текста".
— Нам нужен магнитофон, — говорит он.
Майя оборачивается. В углу, под пыльным покрывалом — граммофон с комбинированным магнитофонным блоком. Она аккуратно вставляет кассету.
Щелчок. Шуршание ленты.
Тишина. А затем — голос. Хриплый, будто человек говорит из глубины осознания:
— "Если завтра не наступит… это значит, что мы проиграли. Они сказали, что сцена — всего лишь зеркало. Но зеркало может резать. И кровь в занавесе — не грим, это плата за правду. Если ты слышишь это… значит, я не дожил до премьеры. Или… я стал частью пьесы".
Все замирают.
— Он знал, что его могут убрать, — шепчет Майя.
— Или… — Грейсон поднимает взгляд, — он сам выбрал исчезнуть, чтобы скрыть правду о спектакле.
За окном — ветер рвёт листья с клёнов.
— Мы нашли то, что изменит всё, — говорит Эван. — Теперь вопрос — кому это покажем первыми?
Ночь была ветреной. Ветки клёнов метались над дорогой, словно чёрные руки. Луна — размытое пятно в рваном небе. Дом стоял отрезанным от мира — и, казалось, даже сам воздух вокруг него дрожал от напряжения.
Они вышли молча.
Грейсон — первым. В кармане у него был конверт с оригиналом пьесы и кассета. Майя рядом, лицо сосредоточено, глаза напряжённо всматриваются в темноту. Эван шёл с планшетом, Люк — с рюкзаком, куда уже спрятал старую кассету и найденные документы.
И тут — движение у машины.
Грейсон резко поднял руку, останавливая всех. Фонари резко выхватывают из темноты фигуру в пальто. Тень от капюшона скрывает лицо, но в лунном свете различим силуэт — женщина. Стройная, напряжённая, замерла между деревьями и гравийной дорогой.
— Не стреляйте, — сказала она ровно. — Я знаю, зачем вы пришли.
Майя сделала шаг вперёд, но Грейсон мягко сдержал её.
— Назовите имя, — сказал он жёстко.
Женщина медленно опустила капюшон. Свет осветил короткие, тёмные волосы, резкие скулы, упрямый подбородок. Её голос был низким, будто с хрипотцой:
— Агата Леруа. Я была соавтором Кингсли. Той самой пьесы. Только никто об этом не знает.
Все переглянулись.
— Где вы были всё это время? — спросил Эван.
— Смотрела. Слушала. Следила. Он просил меня исчезнуть, когда понял, что текст — опаснее, чем казался. Что люди, финансировавшие проект, играли в кое-что большее, чем искусство. Я спряталась. Но теперь... — она подняла взгляд, — если вы нашли кассету, вы уже внутри.
Грейсон сжал зубы. Ветер трепал полы её пальто. Где-то вдали залаяла собака.
— Тогда рассказывайте всё. Сейчас. Или мы поедем к вам за ордером. Выберите.
Агата медленно кивнула.
— Хорошо. Но не здесь. Они следят за этим местом. Пойдём в лес. Там старая часовня. Джоэл и я часто ходили туда. Там безопасно.
Люк тихо чертыхнулся:
— Классика жанра. В три ночи — в лес, в развалины. Что может пойти не так?
Грейсон взглянул на остальных:
— У нас нет другого пути. Пошли.