Она держала старую чёрно-белую фотографию. Театр. Сцена. Люди в костюмах.
— Вот Маркус Уэйн. А рядом с ним — кто это?..
— Это... выглядит как Хью Моррис, суфлёр, — сказал Эван. — Только моложе.
— Значит, он был здесь и тогда.
— И соврал, — хмуро сказал Грейсон. — Он сказал, что с тем театром не связан.
Майя перевернула фотографию. На обороте аккуратным почерком:
"Они знали. Но игра продолжалась"
Тишина опустилась снова. В подвале, где стены казались чуть ближе, чем нужно.
— Думаю, пора поговорить с Леонардом Шоу… по-другому, — сказал Грейсон. — И с Моррисом.
— Только не в театре, — добавила Майя. — Где-то, где нельзя притворяться.
— А пока — нужно расшифровать запись, — Люк осторожно сложил кассеты в рюкзак.
— Слишком много лжи, — Эван встал, — но теперь у нас есть нити. И все они ведут в прошлое.
Ночь в Кингспойнте была чернильно-тёмной, с тем небом, где даже звёзды казались настороженными. Гостиница, старая, с деревянными стенами и скрипучими полами, тихо дышала в полумраке. Все уже разошлись по номерам. Только в комнате на втором этаже ещё горел тёплый свет.
Грейсон сидел у окна, в одной руке — чашка с остывшим чаем, в другой — фотография из архива. Он смотрел на лица тех, кто, возможно, уже тогда знал слишком много.
Раздался лёгкий стук. Он обернулся.
— Майя?
— Я не могла уснуть, — она вошла, не дожидаясь приглашения, держала в руках ту же фотографию, только увеличенную копию. — Хотела… просто поговорить.
Он кивнул, отставил чашку. Она села на край кровати, рядом с креслом.
— Всё стало слишком личным, — сказала она, не глядя на него. — Это дело... Оно как будто протягивает щупальца назад во времени. И к нам.
— Да, — он тихо выдохнул. — Чувствую, как будто мы тянем за нитку, которая держит всё здание. Потянешь — и оно рухнет.
— И ты всё равно тянешь, — её голос был мягким, почти печальным. — Всегда. Даже если тебе больно.
Грейсон не сразу ответил. Потом посмотрел на неё, и в его взгляде вдруг стало меньше железной решимости и больше усталой нежности.
— Я не могу иначе.
Она посмотрела ему в глаза.
— Я знаю. Поэтому я рядом.
Он протянул руку, и она не отпрянула. Его пальцы коснулись её руки — неуверенно сначала, словно боясь спугнуть момент. Но Майя не отвела взгляд, не убрала руки. И в этот раз — не было спешки, не было слов. Только тишина, и дыхание, и долгий взгляд.
Он притянул её ближе. Объятие вышло неловким, но тёплым. Она склонила голову ему на плечо, и впервые за долгие недели между ними не осталось напряжения — только мягкая, тихая близость.
— Что, если мы не сможем доказать ничего? — прошептала она.
— Тогда останемся вдвоём в этой тьме. Но я предпочту её с тобой — чем любой свет без, — сказал он, и впервые за день Майя улыбнулась. Тихо. Почти незаметно.
Снаружи ветер касался окон, как будто кто-то всё ещё слушал. Но внутри, хоть и ненадолго, было спокойно.
Утро в Кингспойнте выдалось пасмурным, с низким небом, цвета пепла, и медленно надвигающимся дождём. Дождь пока только нащупывал землю хрупкими каплями, но в воздухе витало ощущение скорого ливня. Гостиница за их спинами осталась тихой и пустой, как сцена после финального занавеса.
В машине царила полудрёма. Люк — за рулём, притихший и сосредоточенный, вывел внедорожник на шоссе. Позади, через запотевшее стекло, исчезал Кингспойнт — будто никогда и не существовал.
— Никогда не думал, что захочу снова вернуться в этот город, — буркнул Эван, зевая. — А теперь вот, чувствую, что мы там что-то оставили.
— Или не всё нашли, — тихо добавила Майя, сидящая рядом с Грейсоном на заднем сиденье.
Грейсон молчал. Он смотрел в окно, где ели, как застывшие стражи, тянулись вдоль дороги. В его руках была старая бумага — распечатка заметки из архива, выцветшая и пахнущая временем. Улики складывались, но не давали целой картины. Слишком много пустот. Слишком много теней.
— Думаешь, они и правда были частью чего-то... большего? — спросила Майя, чуть повернув голову к нему.
— Не думаю. Я знаю, — ответил он. — Мы просто ещё не знаем, насколько большого.
Машина проехала мост — над рекой, укрытой туманом, и шоссе сделалось ровным и знакомым. Оставалось меньше часа до агентства.
Люк бросил взгляд в зеркало: — Так, если кто забыл, я ставлю на то, что режиссёр знал больше всех.
— А я — что Кингсли писал под диктовку, — заметил Эван. — Он не врал. Но и не всё сказал.
Майя, чуть улыбнувшись: — Никто в этой пьесе не играет по-настоящему честно.
Грейсон сложил бумагу, сунул её в папку и сказал негромко:
— Тогда пора переписать сценарий. По-настоящему.
И машина неслась сквозь утро, в сторону Лейк-Харбор — к агентству, к выводам, к истине. Или к тому, что от неё осталось.