— Запрос принят. Глубина: расширенная. Стоимость — два трудодня. Подтверждаешь?
Два из девяти. Дорого! Но я стоял босой лицом к стене в чужой квартире, в чужом теле, и не знал правил, а без правил тут умирают первыми.
«Подтверждаю».
В кошельке щёлкнуло, сумма уменьшилась. И в углу зрения, поверх дурацкого цветочка на обоях, поплыли ровные строки — чудовищные в своём спокойствии:
СПРАВКА. Запрос: текущая обстановка, дело, перспективы объекта «отец» и семьи.
Событие: так называемое «Кремлёвское дело» (оперативное наименование — «Клубок»). Москва, 28 января 1935 года. Первый крупный процесс после убийства Кирова (декабрь 1934). «Генеральная репетиция» будущего Большого террора.
Объект «отец». Синелобов А. И., порученец коменданта Кремля. Арестован одним из первых, вместе с Розенфельдом, племянником Каменева. По имеющимся данным, оба намечены в жертвы заранее; вины нет, арест формально не мотивирован. Исход предрешён — высшая мера. Вмешательство из текущего положения невозможно: делом лично занимается Сталин, читает протоколы, оставляет резолюции.
Следствие — секретно-политический отдел НКВД (Молчанов, Каган, Паукер). Метод — получение показаний на знакомых и родственников. Признания повлекут новые аресты: сослуживцы, сестра арестованного.
— Дополнение. Фактическая подоплёка. —
Официальная версия: в Кремле раскрыта террористическая группа служащих, библиотекарей, охраны, готовившая покушение на Сталина; вдохновитель — Каменев. Это фасад. Реальной «группы с револьвером» не существует.
Подлинная мишень — выше. Поводом послужил донос: будто комендант Кремля Петерсон и секретарь ЦИК Енукидзе при поддержке командующего Московским военным округом Корка готовят отстранение Сталина. Мелкие фигуранты — объект «отец» в их числе — лишь нижний этаж конструкции, через который следствие тянет мостик к настоящим целям.
Суть момента. После убийства Кирова Сталин переходит от власти через соратников к власти единоличной. «Кремлёвское дело» — инструмент. Под него решаются задачи: убрать Енукидзе (старый друг Сталина, крёстный его покойной жены, много лет контролировавший ЦИК — высший госорган; его падение разрушает остатки «коллективного руководства»); вырвать контроль над кремлёвским гарнизоном и Московским округом; шире — начать расчистку старой ленинской гвардии, тех, кто помнит Сталина не вождём, а равным. Дополнительный бонус — поменять охрану Кремля на сотрудников НКВД.
Восходящая фигура — Ежов, выстраивающий на этом деле карьеру и теорию «врагов народа». Вывод. Синелобов погиб не за вину и не по ошибке — он расходный материал в чужой большой игре за власть. Спасти его нельзя: это не суд, это операция. Спасти можно только себя.
Строки растаяли.
— Всем одеваться, — распорядился Сезин, пряча папку. — Быстро. Кто в чём поедет — то и будет носить. С собой ничего не брать, там выдадут.
Где «там» было понятно. В тюрьме.
Началась суета, страшная в своей будничности. Мать, размазывая слёзы, кинулась собирать отца — совала ему в саквояж рубашку, носки, что-то бормотала, а руки у неё тряслись так, что пуговицы не слушались. Отца одевали под присмотром востроносого, который стоял над душой, поигрывая наганом. Лёвка забился в угол кровати, натянул одеяло до подбородка и смотрел оттуда огромными глазами — плакать он уже не мог, перегорел.
Меня тоже подняли одеваться. Я натянул то, что было, — рубаху, брюки, пиджак с чужого, поношенные ботинки. И когда просовывал руки в пиджак, правая ладонь сама скользнула в карман — по привычке, которой у меня не было, но которую, видно, впаяли в это тело вместе со снаряжением.
Кастет. Латунный, тяжёлый, холодный. Лежал себе смирно в кармане, дожидался.
Сердце стукнуло. Про кастет они не знали. При обыске шарили по квартире, по бумагам, а меня, толком не обыскали — руки заломили, к стене поставили, но по карманам одежды не прошлись. Прошляпили. Латунь грела ладонь сквозь холод, и от неё расходилось вверх по руке что-то похожее на злую, отчаянную надежду.
Я стиснул его в кулаке и отпустил. Рано. Их тут много.
— Синелобова — первым, — скомандовал Сезин — Дайте парню какое-нибудь пальто и шапку, за окном минус двадцать.
Мне сунули в руки полушубок, вязаную шапочку. Я надел все, но застегиваться не стал.
И тут отца повели, грубо выталкивая в дверь. Мать заголосила в голос, рванулась следом, её придержали за плечи. Отец у порога обернулся, нашёл глазами меня, Лёвку, мать — всех разом, коротко, жадно, будто хотел унести это лицом. И его вывели. Шаги по лестнице вниз, вниз, стихли. Мать оседала на пол, и Лёвка кинулся к ней из своего угла.