Я покосился на кошелёк: 44 трудодня. Могу себе позволить. Я с большим усилием задавил жабу, нажал на Красный серп и молот. Тот отозвался сразу:
— Слушаю, Алекс.
«Справка. Особый сектор ЦК. Что это, кто это, и что за человек был на нашем аресте. Подробно».
— Запрос принят. Стоимость — один трудодень. Подтверждаешь?
«Подтверждаю».
Кошелёк: 44 → 43. И поплыли строки:
СПРАВКА. Запрос: Особый сектор ЦК ВКП(б). Функции, статус, интерес к делу.
Формально: Особый сектор ЦК — подразделение аппарата ЦК партии. Преемник Бюро Секретариата и Секретного отдела ЦК; текущее наименование носит с 1934 года. Задачи по документам: секретное делопроизводство, шифропереписка, обеспечение работы Политбюро и лично генерального секретаря. Руководитель — Поскрёбышев Александр Николаевич, личный помощник Сталина.
Фактически: личная спецслужба Сталина, выстроенная им с начала двадцатых внутри партийного аппарата и тщательно скрытая за канцелярской вывеской. Через Особый сектор проходит вся информация, предназначенная вождю; здесь хранятся закрытые досье на всех значимых деятелей партии, армии и госбезопасности — включая руководство самого НКВД. Сектор стоит НАД ведомствами: он наблюдает за наблюдающими. Собственная агентура внутри аппаратов, собственные каналы, оперативные сотрудники и подчинение — одному человеку. Неофициальные названия в узком кругу: «Бюро», «личная разведка Хозяина».
Отношение к текущему делу: «Кремлёвское дело» — операция особой важности, ведётся НКВД (Молчанов, Каган, Паукер), но под прямым контролем Сталина. От ЦК «Кремлёвское дело» курирует Ежов. Контроль осуществляется по двум линиям: официальной (протоколы допросов ложатся на стол вождю) и негласной — через представителя Особого сектора, прикреплённого к делу. Куратор от Бюро наблюдает за самим следствием: не тянут ли, не ведут ли собственную игру. НКВД о статусе наблюдателя осведомлён частично и тяготится им.
Вывод по объекту «человек в штатском»: с высокой вероятностью — тот самый прикреплённый наблюдатель Особого сектора при «Кремлёвском деле». Присутствие на аресте Синелобова — штатная проверка работы опергруппы. Скрытие уровня: лица данной категории не подлежат идентификации стандартными средствами.
Внимание. Нападение на сотрудника Особого сектора — событие экстраординарное. Информация о нём достигнет руководства сектора в течение часов. Ожидаемая реакция: розыск с привлечением ресурсов, превышающих обычный уголовный и даже ведомственный порядок. Рекомендация: исключить появление в людных местах, у родственников, на транспортных узлах.
Строки дотаяли, а я сидел, привалившись к остывающей за ночь трубе, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к морозу.
Вот теперь картинка сложилась. Целиком.
Я не просто сбежал из-под конвоя. Я проломил кастетом голову человеку Сталина. Личному наблюдателю с самого верха, глазам Хозяина при деле государственной важности. Завтра — да какое завтра, уже сегодня — короткая записочка про меня ляжет на тот самый стол с зеленой скатертью. «Сын арестованного Синелобова при конвоировании напал на прикреплённого сотрудника Бюро, скрылся».
Вся Москва встанет на уши, начнутся облавы. Прочешут квартал за кварталом, поднимут дворников, управдомов, осведомителей в каждом дворе, пустят собак по следу — а следа у меня за спиной, между прочим, целая кровавая дорожка. Ориентировки уже, наверное, стучат на машинках: восемнадцать лет, худощавый, ранен в левое плечо, полушубок со следами крови.
Прятаться. Немедленно, глубоко, надолго. Но — где?
И тут я вспомнил про тайник. Тайницкая башня. Замурованная галерея под ней — сухая, тайная, забытая, о которой «мало кто знает». Пятнадцать минут ходьбы. Там не найдут — туда даже не подумают искать: кто ищет беглеца ПОД Кремлём?
Идея была настолько дикая, что я даже засмеялся — и тут же оборвал сам себя. Стоп. А жить там как? Январь. Под землёй — камень, лёд, минус. Ни печки, ни еды, ни воды. У меня простреленное плечо, тройка здоровья и замедленная регенерация от голода и холода — я в этой галерее не отсижусь, я в ней тихо кончусь за пару дней, и крысы там, поди, не чета здешним. Мне нужно тепло. Еда. Питьё. Перевязка, лекарства какие-никакие — рана хоть и навылет, а загноится и всё, приехали: в тридцать пятом от заражения крови умирают, пенициллин ещё не изобрели… стоп, изобрели? — я мотнул головой, не сейчас.
Тепло, еда, лекарства, крыша — и всё это без документов, с приметами на каждой тумбе, в городе, который вот-вот перетряхнут до подкладки.