Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Врач Лечебно-санитарного управления Кремля, терапевт-ординатор. Не замужем. Отдельная однокомнатная квартира (ведомственная), Большая Полянка. Расстояние: ~1,2 км. Примечание: доступ к медикаментам ЛСУК.
Ревекка Соломоновна Гурвич, 44 года. Хирург, институт Склифосовского. Разведена, проживает с матерью. Мещанская. Расстояние: ~6 км. Примечание: проживание не одиночное — соответствие частичное.
Были еще и 4-е, 5-е номера… И чем ниже, тем хуже параметры.
— Фильтруй. Убери частичные соответствия. Убери всё дальше трёх километров — я не дойду.
Список мигнул и схлопнулся до одной строки.
Ольга Андреевна Строева, 27 лет. Большая Полянка. 1,2 км.
Кремлёвская врачиха. Я даже хмыкнул — вот она ирония. Лечсанупра Кремля — те самые, что пользуют цкашных, наркомовских, всю верхушку. Оттого и квартира отдельная в её двадцать семь: ведомственная однушка, за близость к телу власти. Судьба, ты издеваешься? Я бегу от людей Кремля — и прятаться иду к кремлёвскому врачу. Хотя… в этом даже был резон, холодный, шахматный: у неё медикаменты, у неё опытыне руки, у неё жильё без соседей.
Додумать я не успел.
Здоровье: 2 → 1. Состояние: критическое. Инфицирование прогрессирует. Без медицинской помощи — угроза жизни.
Единица. Меня прошиб пот, плечо скрутила новый приступ боли. Единица из девяти — я держался на последнем делении, как на последнем гвозде.
«Тим, маршрут! Срочно! До Строевой, самый короткий, дворами!»
— Маршрут построен. — В углу зрения развернулась схема: пунктир вёл с моего чердака вниз, нырял в проходные дворы, резал квартал наискось, выныривал на Большую Полянку. — Расчётное время: пятнадцать минут обычным шагом. Рекомендация: избегать улицы Серафимовича и набережной — усиленные посты.
Пятнадцать минут. Обычным шагом. У меня не было обычного шага — у меня были ватные ноги и единица здоровья. Значит, двадцать пять минут. Значит, вперёд, пока эта единица не превратилась в ноль где-нибудь в сугробе.
Начал срочно собиратьтся. Оторвал от полушубка красную поддёвку — изнанка у него была подбита линялым кумачовым сатином, спасибо неизвестному портному, — и соорудил из полосы что-то вроде повязки дружинника: намотал на левый рукав, поверх простреленного, заскорузлого от крови места. Бригадмил, содействие милиции — видел я таких на картинках в учебниках по истории. Повязка кривая, но красная, а красное в этом городе работало как пропуск: кто с повязкой — тот при деле, тот свой. Воротник поднял до ушей, шапку надвинул на брови. Между воротником и шапкой осталась щель для глаз — и хватит. Морда у меня сейчас всё равно была не для предъявления: серая, запавшая, с сумасшедшим блеском. Сойдёт за усердие по службе.
ТТ — за ремень штанов, под полушубок. Кастет — в карман. Удостоверение мертвеца — во внутренний, поближе.
Как я шёл — это отдельная песня, которую лучше не петь. Ноги дрожали и подламывались, ступени чёрной лестницы плыли, я держался за перила, как пьяный, и на выходе во двор постоял, прислонившись лбом к ледяному косяку, собирая себя в кучу. Потом — дворами, по пунктиру в углу глаза, почти бегом — если можно назвать бегом это ковыляние с заносами. Морозный воздух резал лёгкие. Единица здоровья висела в углу зрения и, казалось, покачивалась вместе со мной.
Лишь бы она была дома. Лишь бы врачиха была дома. Если её нет — всё, хана: второй раз я этот маршрут не пройду. Уж тем более куда-нибудь в Сокольники.
Милиции на улицах было — как никогда. Пара на углу Якиманки, постовой у аптеки, ещё двое медленно шли вдоль Полянки, заглядывая во дворы, и у каждого второго прохожего, кажется, спрашивали документы. Все второго и третьего уровня.
В какой-то момент, меня накрыло легким ужасом — вот сейчас, вот этот, с усами, повернётся, поднимет руку: «Гражданин!» — и всё… Но красная повязка делала своё дело. Плюс сработал «Тихий шаг». Постовой скользнул по мне взглядом — парень при повязке, торопится, служба, — и отвернулся к следующему. Я прошёл мимо него на негнущихся ногах, сердце стучало где-то в горле, громко, мне казалось — на всю улицу. Какая же, к чёрту, детализация… Каждый удар сердца я слышал. Каждую каплю пота между лопаток чувствовал. Кто это всё программировал — гений или садист?
На ходу, в тени подворотни, я наконец вытащил удостоверение. Раскрыл.
Тёмно-красная книжечка, тиснение, печать. «Народный комиссариат внутренних дел… Оперуполномоченный Горелов Виктор Степанович…» И фотография. Целая, чёткая, черно-белая, аккуратно прихваченная уголком печати.