С карточки на меня смотрел чужой человек. Совсем чужой. Узкое лицо, залысины со лба, светлые прозрачные глаза, тонкие губы — Горелову на фото было лет двадцать пять, но выглядел он старше, суше и жёстче меня. Ни с какого перепугу, ни в каком сумраке нас было не перепутать. Предъяви я эту корочку раскрытой — и первый же внимательный взгляд похоронит меня вместе с ней.
Я стоял в подворотне, привалившись к стене, и соображал. Выбросить фото нельзя — выдранная карточка кричит о подделке громче чужого лица. Заклеить нечем. Переклеить не на что — где я возьму своё фото в тридцать пятом, в фотоателье схожу, с ориентировкой-то на каждом столбе?
А потом я посмотрел на свой левый рукав. На бурое, заскорузлое.
Кровь. У меня же есть кровь.
Я стянул зубами рукавицу, подлез пальцами под повязку — плечо отозвалось злой вспышкой — и набрал на пальцы тёплого, липкого. И мазнул по карточке. Раз, другой — по лицу, по светлым глазам, по залысинам. Прости, Виктор Степанович. Потом, чтобы свежий мазок не блестел предательски, я прихватил с поленницы горсть снега, растёр по книжечке, промокнул рукавом, снова растёр — состарил, затёр, размыл. Теперь это было не «только что измазано», а «побывало в переделке»: бурые разводы, размокший уголок, лицо — сплошное тёмное пятно с угадывающимся овалом. Печать уцелела, фамилия читалась, должность читалась. А лица не было.
Раненый оперуполномоченный с залитым кровью удостоверением. Даже убедительнее, чем целое, — если подумать. А я теперь только так и собирался: думать перед каждым шагом.
Горелов Виктор Степанович. Ты мне сейчас очень пригодишься.
Вот и дом — старый доходный, надстроенный, с новыми этажами поверх старых. Подъезд. Лестница. Последний этаж — ну конечно, последний, кто бы сомневался. Я поднимался, вцепившись в перила, отдыхая на каждой площадке, и единица в углу зрения дрожала вместе со мной. Четвёртый… пятый… Вот эта квартира. Медная табличка с номером. Всё.
Я позвонил. За дверью — тишина. Ещё раз. Шаги.
— Кто там?
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась на цепочке, потом — видно, вид мой был достаточно жалок и не страшен — распахнулась.
И у меня, честное слово, на секунду перестало болеть плечо.
На пороге стояла молодая женщина — и она была красива так, что это было почти неуместно, неправильно для этого города, этой зимы, этого моего состояния. Высокая, почти с меня ростом. Тёмно-рыжие волосы, собранные небрежным узлом, из которого выбилась прядь. Лицо с высокими скулами и раскосинкой в серо-зелёных глазах — что-то восточное, на четверть, на осьмушку, ровно столько, чтобы взгляд цеплялся и не мог отцепиться. Домашний тёмно-синий халат с закатанными рукавами, под ним белая блузка; фигура — я запретил себе смотреть, но уже посмотрел. Высокая грудь рвет декольте. На шее, на шнурке, — очки. Пахло из квартиры чаем и почему-то яблоками.
— Кто вы? — Голос низкий, спокойный, но пальцы на двери напряглись.
Я прислонился плечом к притолоке — не для образа, просто иначе бы упал.
— Оперуполномоченный НКВД Горелов, — сказал я негромко и раскрыл перед ней книжечку. — Виктор Степанович. — Тёмно-красная корочка, печать, тиснение; глаза её метнулись по строчкам. — Я ранен. За мной гонятся предатели, проникшие в органы. Мне очень нужна ваша помощь, Ольга Андреевна… — она вздрогнула, услышав своё имя, — и поверьте: вы можете спасти товарища Сталина.
Глаза её распахнулись — огромные, серо-зелёные, на пол-лица. Секунду она смотрела на меня — на серое лицо, на кривую красную повязку, на бурое пятно, проступившее сквозь рукав, — и в этих глазах друг друга сменили испуг, недоверие и что-то ещё, стремительное, чему я не успел подобрать имя.
— Проходите, — сказала она. — Конечно…
Глава 11
Что было дальше, я помню кусками.
Помню, что шагнул через порог — и прихожая поехала вбок, мягко, как палуба. Помню её вскрик — не испуганный, а короткий, командный: «Держитесь!» Помню, что пол оказался ближе, чем я рассчитывал, и был застелен половиком, за что я ему отдельно благодарен.
Дальше снова рывками. Она тащила меня, восемнадцатилетнего балбеса в мокром полушубке, по коридору — сильная, оказывается, — и приговаривала сквозь зубы что-то про «нет, ну почему я, а?». Над ней, плывя и двоясь, висела строка, которую я всё пытался прочесть и не мог собрать в фокус:
ОЛЬГА АНДРЕЕВНА СТРОЕВА. Ур. 4. [род занятий: врач ЛСУК] · [состояние: тревога / собранность] · [отношение: ▓▓▓▓]
Отношение скрыто. Ну конечно. Самое нужное — и не видно. Качай, Леха, интеллект и будет тебе счастье.
Потом был диван, и её руки, быстрые и точные, стягивали с меня полушубок, пиджак, задубевшую рубаху — и на пол, глухо стукнув, вывалился ТТ.