— Бы… было, кажется…
Я развел руками:
— «Кажется» — это как у Станиславского, не верю. Дежурства — в графике, он проверит по журналу — никогда не мнись и не ври: дежурство было — «да, было». Мнёшься на проверяемом — он решит, что ты врёшь и в остальном.
— Дежурство было, по графику. Пили чай, как обычно. О чём говорили — не помню: обычные разговоры, работа, бытовое.
— Вот. Вот так. — Я кивнул и тут же, без паузы, сменил тон на участливый, почти ласковый: — Ольга Андреевна, ну что ж вы так зажались. Мы же понимаем: Холодкова — болтушка, наговорила лишнего, вы-то человек проверенный, вдова героя-лётчика. Вы просто подтвердите, что она вам говорила про Аллилуеву, — и мы вас отпустим, вы свидетель, к вам никаких претензий. Ей вы уже не навредите, она сама всё рассказала.
— Я… — Ольга дрогнула. Я видел, как её повело: тон, жалость к Вере, «отпустим». — Ну если она сама уже…
— НЕ ВЕРЮ! — Я хлопнул ладонью по столу так, что она подпрыгнула. — Оля! Вот здесь ломаются девять из десяти. Это его любимый ход: добрый голос, «вы же ей не навредите, она уже призналась». Враньё. Каждое твоё «подтверждаю» — это новый эпизод в её деле и первый эпизод в твоём. Добрый следователь опаснее злого, запомни: злого боишься, доброму веришь. Ответ один, тот же самый, хоть ласково спрашивают, хоть с матом: «такого разговора не помню». Как заезженная пластинка. Твоя сила — в скуке. Следователь любит эмоции, любые: страх, слёзы, возмущение — из эмоций он вьёт верёвки. Из скуки вить нечего.
Она выдохнула, потёрла лицо ладонями. Кивнула. И — я это увидел — что-то в ней щелкнуло: страх пошёл в работу, как у хорошего врача на тяжёлой операции.
— Такого разговора не помню, — сказала она ровно, чуть устало, глядя мне в переносицу. — Если бы при мне говорилось подобное — я бы разговор прекратила.
— … Верю, — сказал я. И не соврал.
Мы гоняли все это два часа. И по итогам я даже получил награду за упорство — скиллы на выборы.
— Выберите новый скилл:
Игра на гитаре Игра на пианино Игра на флейте
Ну такое себе… Квест не закрылся, если Сезин меня примет, я ему что? На флейте сыграю? Вот на Лубянке поржут следаки… Что-то тут разрабы недокрутили. Но дареному коню в зубы не смотрят — что-то выбрать надо было, выбрал пианино. Благо оно и так стояло в комнате.
Закончив с «театральным кружком», мы поели. Ольга быстро почистила картошку, бахнула ее с луком и кусками колбасы на чугунную сковородку.
Жарёха вышла царская — румяная, с золотым луком и сочными кружками колбасы. Мы её и ели со сковороды, двумя вилками, как студенты в общаге, и это почему-то было ужасно вкусно. Ольга разлила по второй, потом, кажется, по третьей.
И тут меня накрыло. Я даже не сразу понял, что это. А потом сообразил: я пьянею. В игре. Комната чуть поплыла, звуки стали круглее, теплее, лицо Ольги напротив — ближе. Здоровье в углу зрения мигнуло:
Опьянение: лёгкое. Реакция снижена. Тревожность снижена.
Ну надо же. Полное погружение, чтоб его: меня и здесь развезло с трёх бокалов грузинского. И знаете, что странно? Мне было хорошо. Впервые за… сколько я тут? Трое суток? Впервые за трое суток мне было просто хорошо, тепло и не страшно. Спасибо тебе, Скайнет, за этот вечер.
— Ты чего улыбаешься? — спросила Ольга.
— Хорошо у тебя, — честно сказал я. И это было правдой — Отдельная квартира, в туалет в очередь стоять не надо, в городскую баню мыться ходить не надо. Читай книжки, пой песни за пианино…
— Играешь? — поинтересовалась Строева
Проверим, что там накодили разработчики. Я встал, прошел в комнату. Сел на большой круглый табурет. Ольга примостилась на стуле рядом, с интересом меня разглядывая. Я откинул крышку — клавиши, пожелтевшие, тёплые на ощупь. И мысленно потянулся к навыку: играть.
Интерфейс отозвался услужливо: Навык «Игра на фортепиано», уровень 1. Выберите произведение из доступного репертуара.
И развернулся список — школьная классика, простенькое, для начального уровня. Я мысленно ткнул наугад — что-то знакомое, Бетховен, «К Элизе».
И мои руки заиграли сами.
Это было чудно и жутко одновременно. Я не играл — играли руки Ивана, вернее, играла система через них, а я был пассажиром: пальцы сами находили клавиши, кисть покачивалась, а я только смотрел на это сверху, изнутри, как во сне. Ноты всплывали в углу зрения и гасли, отыгранные. «К Элизе» поплыла по комнате — простая, светлая, чуть печальная.