Под блузкой было бельё — простое, тонкой белой бязи, с узкой полоской ручного кружева по краю, с крючочками на спине вместо всего, к чему я привык. Оно было целомудренное и оттого почему-то волновало сильнее любого другого — как письмо, запечатанное сургучом. Я возился с крючочками, она тихо смеялась над моей однорукой неуклюжестью, помогала, и вино ещё пело в крови, и её кожа в полумраке была как тёплый свет…
Глава 14
Мне снова снилось странное.
Я понял это не сразу — потому что на этот раз не было ни кумача, ни зелёной лампы. Был кабинет попроще, деловой, накуренный до сизого. В нем шло совещание.
За столом сидел человек с усиками щёточкой, в гимнастёрке с ромбами, и лицо у него было брезгливо-усталое, как у врача, которому надоели симулянты. Вылезла плашечка — Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР, уровень 47. Ничего себе у него ранг! А сбоку, у окна, стоял курил у форточки второй — маленький, худой, с зачёсанными назад волосами, и слушал молча, не вмешиваясь. Николай Ежов. Секретарь ЦК ВКП(б), глава Комитета партийного контроля (КПК). Уровень 35.
Навытяжку перед столом стоял Сезин. Тот самый — грузный, нквдэшник, что руководил обыском у Синелобовых. Только сейчас голос был не ровный: подрагивал.
— … приняты все меры, — говорил Сезин, глядя поверх головы наркома. —. В квартире фигуранта выставлена засада, круглосуточно. Мать опрошена — показаний по местонахождению сына не дала, говорит, что ничего не знает. У всех известных родственников — тоже засады: тётка на Таганке, двоюродные в Марьиной Роще. Пусто.
— Собака? — не поднимая глаз, спросил Ягода.
— Нашли место на чердаке, где он отсиживался. Следы крови. Кто-то из оперативников в него попал. Собака след потеряла, товарищ народный комиссар. В ночь после побега прошёл снегопад, замело. Но, — Сезин сглотнул, — Ушёл, видимо, к утру.
— «Видимо». — Ягода наконец поднял глаза, и Сезин под этим взглядом словно стал меньше ростом. — Мне не нужно «видимо». Мне нужен фигурант! А еще пистолет, что он забрал у погибшего сотрудника, удостоверение.
— Просто позор! — буркнул Ежов, затягиваясь папиросой
— Дальше! — Ягода проигнорировал реплику
— Вокзалы прочёсываются усиленными нарядами. Основные шоссейные выезды из города перекрыты, машины досматриваются. Ориентировки разосланы по всем отделениям, постам, дворникам. — Сезин перевёл дух. — Лично допросил арестованного Синелобова — тот показал, что парень спокойный, тихий, к политике равнодушен. Проговорился: сын занимался боксом. В обществе «Динамо».
Ягода чуть подался вперёд.
— Бокс, — повторил он. И тонко усмехнулся. — Да еще у нас, в Динамо! Вот тебе и «тихий, спокойный». Вот откуда у мальчика поставленный удар — с одного раза, наповал. — Он побарабанил пальцами по сукну. — Тренера опросили?
— Так точно, товарищ народный комиссар. И тренера, и ребят из секции. В клубе есть наш человек. Если фигурант объявится там — за помощью, за деньгами — нам тут же сообщат.
— Хорошо. — Ягода откинулся в кресле и повернулся вполоборота — теперь он говорил не столько Сезину, сколько молчащему у окна Ежову, объясняя, отчитываясь, и оттого голос его стал вкрадчивее. — Слышите, Николай Иванович? Работа идёт. Все информаторы по городу сориентированы на него, до последнего дворника и банщика. Барахолки, вокзалы, ночлежки — под наблюдением. Мальчишка один, раненый, без денег, без документов, в чужом городе, зимой. — Он развёл руками. — Куда он денется? Долго он так не пробегает. День, два.
Ежов у окна покачал головой. Он не повысил голоса — наоборот, сказал тихо, ровно, и от этой ровности Сезин у стола покрылся испариной:
— Вы это второй день говорите. «День-два».
— Николай Иванович…
— Дело на контроле у Хозяина. — Ежов повернул голову, и я увидел его глаза — светлые, пустые, внимательные. — Лично. Вы понимаете, что это значит?. — Он покривил тонкие губы. — Если будете так тянуть, Генрих Григорьевич, — то и сами долго не пробегаете.
Ягода потемнел лицом.
— Вы мне не угрожайте, — процедил он. — В своём наркомате я как-нибудь…
— Я не угрожаю. — Ежов чуть склонил голову набок, почти ласково. — Я вас информирую. В ЦК за этим делом следят пристально. Очень пристально. И за тем, как вы его ведёте!
В кабинете стало так тихо, что я услышал уличный шум. Ягода смотрел на Ежова, Ежов — на Ягоду, и между ними, в сизом дыму, висело что-то такое, от чего у меня, у невидимого свидетеля, бежали мурашки по коже. Я и без всяких справок ИИ понимал, что вижу: не поиск беглеца я вижу. Я вижу, как один хищник примеряется к горлу другого.