А сочинять я решил от имени крестьянина. Колхозника-передовика, ударника из какого-нибудь дальнего края — Рязанщины, положим. Таким письмам сейчас цена особая: рабоче-крестьянское государство, глас народа из глубинки, мозолистая рука тянется к Основному закону. Письмо профессора затеряется среди тысяч, а вот когда простой колхозник, коряво и от души, предлагает мудрые вещи — это же готовая передовица, это они сами наверх понесут, умиляясь и восторгаясь. Форма важна не меньше содержания. Иногда важнее.
«Пишет вам колхозник-ударник артели „Красный пахарь“ Рязанской области…» — квадратные буквы ложились одна к одной, кривоватые, старательные. Я вживался в роль: писал простыми словами, с оборотами попроще, но идеи вкладывал те самые — выверенные, точные, ложащиеся в вектор, как патрон в патронник. Что социализм у нас, товарищи, в основном построен, эксплуататора нету, и надо это в законе прописать. Что выбирать в Советы надо всем поровну и прямо, тайным голосованием, потому как народ дорос и достоин доверия. Что труд у нас право и честь, и отдых тоже право… Вписал и про право наций на самоопределений (привет балтийским лимитрофам) и про то, что земли, занимаемые колхозами, надо бы закрепить за ними в бесплатное и бессрочное пользование, то есть навечно. Я вёл эти мысли крестьянской рукой, оборачивая мудрёное в простое, и чувствовал, как оно складывается — ладно, убедительно, в самую точку.
Интерфейс мигнул, когда я ставил последнюю кривую точку:
Достижение: «Каллиграф». Освоено изменение почерка / стилизация письма. Уровень 1. +2 трудодня.
Поздравляем! Общий уровень повышен. Иван («Алекс»): уровень 3.
Уровень три. Я хмыкнул. Растём. За побеги, кастеты и подделки — растём быстро, за это в «Красном коде» не скупятся. Кошелёк потолстел на пару трудодней, и жаба одобрительно квакнула из-за плинтуса.
Я перечитал письмо, сложил его вчетверо, упаковал в конверт, пачка которых вместе с марками лежала у Ольги на трюмо.
Глава 16
Строева вернулась — раскрасневшаяся с мороза, запорошённая, с двумя тяжёлыми кошёлками, от которых пахло стужей и снедью.
— Помогай, нахлебник, — весело скомандовала она, и я кинулся разбирать.
Кошёлки были — загляденье. Из распределителя она принесла всё то, чего простая Москва не видала месяцами: кусок хорошей телятины и говядину на бульон, крынку жёлтого сливочного масла, десяток яиц, обёрнутых в бумагу, белую пшеничную муку, настоящий грузинский чай в жестяной коробке, кулёк сахару, плитку шоколада — «это нам к чаю, я заслужила» — и, роскошь из роскошей, три мандарина, круглых, тяжёлых, невозможно ярких на фоне серой зимы. А с рынка, со Смоленского, куда забежала следом, — то, что в казённом снабжении не сыщешь: горшочек густой сметаны, в которой ложка стояла, творог, мороженую птицу и связку сушёных грибов на суп.
— На рынке, конечно, дерут, — приговаривала она, разбирая, — но сметана там… сам попробуешь. Наши все на Смоленский бегают, что бы там ни говорили про частника. Качество — не чета магазинному.
Я держал в руках мандарин — холодный, тугой, пахнущий Новым годом из другой жизни, — и думал, что вот эта женщина, которая только что притащила мне с мороза телятину и сметану, должна будет пойти и вбросить фейковое письмо в почтовый ящик. А что если ее отследят как-то? Может самому? Нет, пока рано, подожду, пока накал росыскных мероприятия не спадет.
— Ты чего застыл? — Ольга отобрала у меня мандарин. — Мой руки, обедать будем.
Утром меня разбудило уведомление — тихое, деликатное звяканье прямо в голове.
Событие «Основной закон»: ваше предложение зарегистрировано. Форма подачи: письмо в конституционную комиссию. Участие подтверждено. Статус: на рассмотрении в общем потоке. Ожидайте оценки по мере обсуждения.
Ольга, значит, кинула. Молодец. Я мысленно поблагодарил её и потянулся под одеялом. Место рядом было пустым — она ушла на дежурство еще ночью. Теперь колесо закрутилось: где-то там, в потоке из тысяч писем, лежало моё, с квадратными буквами и «крестьянской мудростью» из будущего. Оставалось ждать.
Я поднялся, позёвывая, побрёл умываться. Плечо почти не ныло — здоровье держалось на шести, тело слушалось. В ванной, ополаскиваясь холодной водой (титан топить ради умывания я поленился), заметил свою одежду — и замер. Всё было перестирано. Рубаха, бельё — чистые, отглаженные, сложенные стопкой. А полушубок висел на крючке, и то место на рукаве, где пуля вырвала клок, было аккуратно, мелким стежком, заштопано, а бурое пятно застирано так, что почти сошло.