Я сел на край ванны, сжимая машинку, и перечитал.
Вызвана. Отпущена. Без изменения статуса.
Значит загребли ее. Пока я тут стриг себя наголо и прятался от соседки с солью, Ольгу сегодня вызвали на допрос. И её отпустили!
Значит, всё позади — на этот раз. Значит, она едет домой.
Ко мне.
Ольга вернулась под вечер — я услышал замок и рванулся навстречу, и она вошла, и остановилась на пороге, и уставилась на меня.
— Господи, — сказала она. — Что ты с собой сделал⁈
Я и забыл про свою стрижку. Провёл рукой по обкромсанному затылку.
— Маскировался.
— Это не маскировка, это как будто тебя корова языком… — Она покачала головой, тяжело села на стул в прихожей, стянула с головы платок.
— Всю колотит!
— Допрашивали?
— Да, прямо с утра вызвали, через главврача, как ты и сказал.
Я подошел ближе, Ольга уткнулась мне в рубашку, обняла. Впрочем, не заплакала, только тяжело вздохнула. Раз, другой
— Ты держись, ты уже дома, — сказал я, гладя её по волосам. — Рассказывай.
Я помог ей раздется, усадил её на кухне, налил чаю. И она рассказала.
Всё было почти так, как я ей нарисовал, — и оттого, сказала она, было чуть-чуть не так страшно: она узнавала ходы. Её продержали в приёмной три часа — просто на стуле, ни воды, ни слова, чтобы извелась. Потом кабинет, следователь — немолодой, вежливый, усталый. Сначала долго, нудно, про анкету: где родилась, кто отец, кто муж, где работала, — она отвечала ровно, как я учил, по фактам, коротко. Потом пошло про Веру. «Холодкова показала, что делилась с вами известными ей сведениями о смерти супруги товарища Сталина. Подтверждаете?»
— И я, — Ольга подняла на меня глаза, — я сказала, как ты велел. Что мы с Верой знакомы, работаем вместе, общались, а вот такого разговора — не помню. Вера много говорит, обо всём подряд, за чаем. Если бы при мне звучало подобное — я бы прекратила.
— И что он?
— А он… — Она поёжилась. — Он начал по-доброму. Ласково так: «Ольга Андреевна, ну что вы, мы же понимаем, вы человек проверенный, вдова героя, вам эта Холодкова никто, подтвердите — и идите домой, к вам никаких претензий, ей вы уже не навредите»… И знаешь, меня повело. Я чуть было… У меня уже вертелось на языке — ну да, что-то она такое болтала, я не вслушивалась. И тут я прямо тебя услышала. Твой голос. И я — как заново: не помню такого разговора. И ещё раз. И ещё. Как пластинка.
— Умница, — тихо сказал я. — Это самый опасный был момент. Добрый следователь.
— Он раза четыре заходил, — кивнула она. — То ласково, то вдруг стукнет ладонью, накричит: «Вы понимаете, где находитесь? Вы соучастница!» Я аж подпрыгнула. А потом опять по-доброму. И протокол этот… — Она сжала губы. — Он написал: «Строева не отрицает, что Холодкова высказывала при ней измышления». Дал подписать. А я вспомнила, как ты меня носом тыкал, — прочитала. И говорю: я такого не показывала, я показывала, что не помню, впишите как есть. Он поморщился, но переписал. Я каждую строчку прочла, три раза. Где «не отрицает» — требовала «не подтверждает».
Она перевела дух.
— Продержал часов пять. Под конец уже сам устал, махнул рукой: подписку о невыезде — и свободна пока. «Пока», — сказал. И отпустил.
— Бил? — спросил я тихо. Я должен был знать.
— Нет. — Она мотнула головой. — Нет, что ты. Кричал, пугал, стращал лагерем… Но пальцем не тронул. Я же свидетель, да ещё из управления.
Она замолчала, глядя в чашку. А я сидел рядом, обнимал её за плечо — и внутри у меня медленно, холодно затягивался узел.
Она отбилась. Сегодня. Но я-то знал цену этому «пока». Кремлёвское дело только разгонялось — оно будет катиться ещё месяцы, обрастать арестами, показаниями, оговорами. Вера на своих допросах ещё не раз назовёт Ольгу — под нажимом, от страха, от измора. Подписка о невыезде — это флажок «на контроле». Один раз пронесло, но нить не оборвана, она только надрезана. Рано или поздно её выдернут снова — и в следующий раз следователь может попасться не усталый и вежливый, а голодный до новых званий.
Наша защита сработала, но теперь нужна новая оборонная стратегия. Ольгу надо было вывести из-под удара насовсем. Сделать так, чтобы её стало нельзя трогать.
И тут меня осенило.
Дело государственной важности! То, над чем трясётся сама власть, что на личном контроле у верхов. Человека, занятого таким делом, не таскают на допросы по пустякам — за него держатся, его берегут, у него «бронь». Дай Ольге такое дело — и никакой следователь её не достанут: не разрешат.
Какое дело? Что может кремлёвский врач принести государству такого, чтобы за неё стали трястись на самом верху?