Я сунулся к входу — и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей — вахтёр, за стеклом — казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы — здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.
Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.
Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, — длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.
Сам Мавзолей стоял у стены — приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет — этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа — двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними — уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем…
Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу — и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением — система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И — я не поверил сначала — в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.
Что за… Я моргнул. Здоровье и правда росло — не от еды, не от отдыха, а просто оттого, что я стоял и смотрел на эту очередь, на этот гранит. Серьезно? Баф от Ленина⁈
Любопытство пересилило. Раз тут что-то дают — надо глянуть. Я пристроился в хвост очереди.
Двигались медленно, короткими, редкими шажками. Впереди меня оказалась группа пионеров — подростков, лет по двенадцать-тринадцать, в красных галстуках под расстёгнутыми пальтишками, а с ними учительница: строгая, худая, в темном полушубке с каракулевым воротником, с лицом человека, для которого дисциплина — религия. Она построила своих цыплят по двое и, пока очередь ползла, вполголоса, но чётко их обрабатывала:
— Ребята, подтяните галстуки. Стойте смирно, не переминайтесь. Мы с вами находимся в самом сердце нашей великой Родины. Через несколько минут мы войдём в усыпальницу величайшего гения человечества — Владимира Ильича Ленина.
Дети притихли, заворожённые.
— Помните, с какими мыслями вы должны переступить этот порог. Враг не дремлет, ребята. Вы знаете, что всего два месяца назад подлая рука классового врага оборвала жизнь нашего любимого товарища Кирова. Осколки уничтоженных классов, недобитые троцкисты и зиновьевцы пытаются вставлять палки в колёса нашего социалистического строительства. Ленин всегда учил нас быть бдительными. И сегодня товарищ Сталин, верный продолжатель дела Владимира Ильича, ведёт нас вперёд железной рукой. Глядя в лицо Ленину, каждый из вас должен дать внутреннюю клятву: быть зорким, быть дисциплинированным, учиться только на «хорошо» и «отлично». Ваша плохая отметка, ваша расхлябанность — это радость для врагов революции.
Пионеры серьёзно кивали. Один, конопатый, шмыгнул носом и подтянул галстук с таким лицом, будто и правда клялся. А я стоял за ними и думал: вот она, стальная эпоха, куётся. Прямо тут, в очереди на морозе. Дети, которым «плохая отметка — радость врага», через шесть лет пойдут добровольцами на фронт.
Позади меня переговаривались двое рабочих.
— … а я говорю, третий раз стою, — бубнил один. — Первый раз в двадцать четвёртом ещё, когда деревянный был. Народу — тьма, давка, мороз лютый. Ленина хоронить пришли — так и не попал тогда, куда там.
— Дак а чего третий-то?
— А тянет, — просто сказал первый. — Не объяснишь. Тянет поглядеть. Вроде живой лежит, а вроде… Сходишь — и на душе яснее. Порядок какой-то.
Порядок. Я усмехнулся про себя. Мёртвый вождь под стеклом даёт живым «порядок на душе». Ну да. А мне вон здоровье капает. Каждому своё от мощей.
Прождав примерно час и наслушавшись разговоров, я порядком заскучал. Здоровье продолжало ползти вверх, даже кушать не хотелось! Чтобы чем-то заняться, я вызвал Тима.
«Справка на семью Синелобовых. Что с ними сейчас. Отец, мать, брат».
— Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость — десять трудодней.
Десять! Опять грабёж.
«Плачу».
Кошелёк: 38 → 28. Справка развернулась.
СПРАВКА. Семья Синелобовых (по состоянию на текущий момент).
Синелобов Алексей Иванович (отец). Содержится во внутренней тюрьме на Лубянке. Ведутся допросы. Вину не признал; показаний на других не даёт, держится. Позиция следствия неизменна: исход дела предрешён, приговор — высшая мера, вопрос времени.