Меня вынесло потоком дальше, к выходу, вверх по ступеням — и я вывалился на свет, на площадь, на февральский воздух, щурясь и моргая.
И понял, что ноги подрагивают.
Не от страха. От… не знаю. От этого места, от мёртвого воскового лица под стеклом, от тысячи людей, идущих к нему как к святыне, от пионеров, клянущихся учиться на «отлично» ради победы над врагом, от собственных мыслей. От всего разом. Я стоял на краю пустой площади, глотал холодный воздух, и меня потряхивало — тонко, изнутри, как после сильного, странного, не своего переживания.
— Ну и аттракцион, — пробормотал я про себя. — Ставим Скайнету пятерку.
Плюс один к Интеллекту, семёрка здоровья и лозунги в голове. Обязательно еще разок загляну к дедушке Ленину за бафом.
Я надвинул кепку, сунул руки в карманы и пошёл обратно — через капающий, оживающий город, мимо трамваев и дворников, к тёплой квартире на Большой Полянке, куда вечером вернётся с дежурства моя красавица.
Глава 19
Решился идти на дело я только девятого февраля.
Два дня ходил вокруг да около, примеривался, тянул. Не трусость — расчёт: соваться к Кремлю без подготовки нельзя, а подготовка требовала того, чего у меня не было, — времени наедине с квартирой и уверенности, что Ольга не вернётся некстати. Девятого всё сошлось: она заступала на сутки, до утра десятого квартира была моя. Ушла затемно, чмокнув меня в щёку и наказав есть суп и не геройствовать. Про «не геройствовать» — это она в точку, конечно. Знала бы куда я собрался…
Инструмент я собрал загодя. Лома у Ольги, ясное дело, не водилось — а вот кочерга от титана, длинная, тяжёлая, с крюком на конце, вполне годилась, как рычаг. И ящик с инструментом, что остался от мужа, — я нашёл его в кладовке ещё давеча: молоток, зубила, долото, стамески, напильники, всё в масле, прибрано хозяйской рукой. Строев, царствие небесное, был мужик обстоятельный. Снова он меня выручал из гроба, вещами: кепкой, машинкой для стрижки, а теперь инструментом. Я даже мысленно его поблагодарил: спасибо, командир, пусть земля или что там у тебя… будет пухом.
Собрал холщовый мешок: кочерга, молоток, долото, стамеска, огарок свечи — фонарика у Ольги не было, спички, тряпьё — обмотать боёк. Дождался глухого часа — за полночь, когда город спит, а до утренней движухи ещё далеко, — надвинул кепку, поднял воротник и вышел.
Москва спала. Оттепель к ночи прихватило морозцем, лужи затянуло ледком, он хрустел под ногами предательски громко. Я не жался к стенам, не прятался, от патруля с собакой не убежишь. Но старался заранее проглядывать улицы вперед, чтобы не натолкнуться на неприятный сюрприз. Ну и сжимал в кармане ТТ. Отобьюсь.
До Кремля дошёл дворами, кружа, проверяясь. У Тайницкой было пусто и черно — фонари редкие, набережная безлюдна.
Я нашел люк, подсунул крюк кочерги под чугунный край, налёг. Крышка немного примёрзла, вросла в лёд. Я давил, кряхтел, сердце колотилось так, что казалось — слышно на стене. Интересно там есть часовые? Засек бы я их по свету фонариков?
Наконец лёд хрустнул, крышка подалась, пошла — я сдвинул её ровно настолько, чтобы протиснуться, не больше. Из чёрной дыры пахнуло сыростью, холодом, стоячей водой. Я сунул ноги в проём, нащупал ржавые скобы-ступени, вбитые в стенку колодца, и полез вниз, в темноту, задвинув за собой крышку почти до конца — оставил щёлку, чтоб не заклинило намертво и не примерзло заново.
Внизу была галерея.
Я запалил свечу — руки чуть дрожали, спичка ломалась, — и жёлтый огонёк выхватил свод. Старая кладка, белый камень пополам с крупным кирпичом, низкий коробовый свод, по полу — тонкая наледь и палая труха веков. Ход уходил в обе стороны, в черноту. Пахло землёй, известью, мышами. Тихо было так, что я слышал собственную кровь в ушах. И — странное дело — здесь, под землёй, страх отпустил. Наверху, под открытым небом у кремлёвской стены, я был как на ладони. А тут, в утробе, в тайном ходе было почти спокойно.
Отец говорил: боковое ответвление, южная стена, ниша с крестом. Я пошёл, считая шаги, ведя свечой по стенам. Ответвление нашлось — низкий отнорок вправо, пришлось согнуться. И в конце его, в торце, в южной стене, — она. Кладка. Заплатка из кирпича, явно моложе окружающего камня, положенная кустарно, вкривь, на скорую руку. А поверх, по центру, — крест. Маленький, косой, намалёванный известью, оплывший, но различимый. Метка.