Вот оно.
Я приладил свечу в трещину камня, размотал тряпьё, обмотал боёк долота — чтоб глуше. Приставил жало к шву между кирпичами, примерился, ударил. Глухой тюк. Ещё. Старый известковый раствор — не цемент, слава богу, — крошился, сыпался. Я вёл долото по шву, по периметру одного кирпича, того, что с краю, расшивал его со всех сторон. Первый кирпич не давался долго — сидел плотно, зараза, я взмок, стянул полушубок, бил, поддевал, качал. Потом он вдруг стронулся — пошёл, поехал, — и я вынул его, вытянул на себя, и он лёг мне в ладони тяжёлый, холодный.
Дальше — легче. Один вынут — остальные пошли как по маслу: расшатывались в осиротевших гнёздах, вынимались руками, почти без молотка. Я разбирал кладку кирпич за кирпичом, складывал их тихо в сторонку, и чёрный проём рос, дышал на меня спёртым, вековым воздухом. Когда дыра стала с голову, я поднял свечу и сунул её внутрь.
Ниша. Глубокая, в локоть. И в ней — свёрток. Промасленная тряпица, вернее уже задубевшая, ссохшаяся, обвязанная бечёвкой. Я взял свой клад — тяжёлый, увесистый, отозвался в руке знакомой плотной тяжестью, которую ни с чем не спутаешь. Развязал бечёвку, развернул промасленную ветошь.
Золото.
Кружочки тускло блеснули в свете свечи — тяжёлые, желтоватые, с профилем последнего императора. Николаевские червонцы, десятки, царской чеканки. Я пересыпал их с ладони на ладонь — холодные, гладкие, звякнули тихо, богато. Не пачка бумажек — золото, настоящее, вечное, которому плевать на курс, на войны и вождей. Отцовская заначка на чёрный день. Вот он и настал, чёрный день, батя, чернее некуда. На эти деньги мать в Астрахани вполне нормально устроится.
Интерфейс мягко звякнул:
Задание «Наследство» — ВЫПОЛНЕНО. Тайник обнаружен. Получено: золотые монеты (царский червонец) — 23 шт. Награда: 60 трудодней. Поздравляем! Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 4. Открыта ветка развития: «Кладоискатель» (чутьё на тайники, скрытые полости, спрятанное; оценка построек на предмет схронов).
Двадцать три червонца. Шестьдесят трудодней сверху. Уровень четыре. И новая ветка — «Кладоискатель», нюх на спрятанное. Я хмыкнул: в самую точку, прям самое то. Еще разок спасибо, Скайнет! Ссыпал монеты обратно в тряпицу, туго обвязал, сунул за пазуху, под рубаху, к телу — тяжёлый холодный ком у сердца.
Кошелёк потолстел, золото грело грудь, квест закрыт. Пора было выбираться. Умный человек на этом бы и остановился — взял своё и ушёл. Но я же не такой! Слабоумие и отвага. Вот мой лозунг.
Я стоял в древней галерее, под кремлёвской стеной, со свечой в руке, и смотрел в ту сторону, куда уходил ход дальше — не к выходу, а вглубь, в черноту, под Кремль. И меня разбирало. Куда он ведёт? Отец про ход ничего не говорил — только про тайник. А галерея шла дальше, поворачивала и тянулась во тьму.
Один раз живём. Или сколько тут играют? Только гляну — и назад.
Я пошёл. Свеча плыла впереди, выхватывая свод, повороты, ответвления — ход ветвился, но главный рукав читался, широкий, торёный. Я шёл, считал шаги, прикидывал направление — и чем дальше шёл, тем яснее холодело внутри от одной догадки.
Кладка менялась. Древний белый камень сменился кладкой поновее, поаккуратнее — реставрация, те самые, о которых говорил отец: расчистили, засекретили. Пол пошёл ровнее, где-то под ногой хрустнула бетонная крошка. Свод укрепили, кое-где — свежая кирпичная перевязка, скобы, следы недавних работ. Это уже не заброшенный лаз. Это ход, который знали, чинили, вели. И направление…
Я остановился. Прикинул путь, что прошёл от Тайницкой. Расстояние. Я был уже не под стеной. Я был внутри. Под Кремлём. Ход вёл меня в самое сердце — туда, где дворцы, соборы, где кабинет из моего сна, где человек с рябым лицом.
Свеча дрогнула в руке.
Свеча дрогнула в руке, но я пошёл дальше.
Ход поднимался — плавно, ступенями, изгибаясь. Он больше не был заброшенным лазом: под ногами твёрдый пол, стены укреплены, своды подшиты. И он начал снова ветвиться — вправо, влево уходили узкие отнорки, глухие, с нишами. Я совался в них по очереди, светил — и в одной наткнулся на такое, от чего по спине пробежал холод.
В торцевой стене отнорка, на уровне глаз, был глазок. Не дырка — устроенная еле заметная щель со деревянной «шторкой». А рядом, ниже, — раструб слуховой трубки, медный, уходящий в толщу стены. Кто-то оборудовал этот ход, чтобы смотреть и слушать. Тайно, за теми, кто снаружи. И не только. Под «шторкой» была защелка и маленькая дверная ручка.
Я тщательно ощупал периметр отнорка. Тут явно была дверь! Но очень точно подогнанная, не заметить. Я задумался. Кто это сделал? Старая ли это царская затея, чекистская ли выдумка, — но само существование этой системы, глазков и трубок, и тайных дверей, вмонтированных в не менее тайный лаз под самым сердцем власти, было тревожным. За кем тут подглядывали? За вождями? Друг за другом? За всеми сразу? Можно заглянуть к кому угодно?