Одна закавыка: случайные числа. Настоящие, не выдуманные — выдуманные человеком не годятся, в них проступает какой-то подсознательный узор. И вот его уже можно вычислить. А где взять настоящую случайность в тридцать пятом, на коленке? И тут у меня был козырь, которого нет ни у кого: сам Тим. Я попросил — и он высыпал мне колонки цифр, ровных, бессмысленных, идеально случайных. Я сел переписывать их от руки в две толстые тетрадки, страница за страницей, — механическая, долгая работа, рука затекла, — но зато на выходе у меня выходили два одинаковых шифровальных блокнота, каких эта эпоха ещё не знала.
К письму я приложил один текст — короткую инструкцию, как дешифровать.
Оставалось последнее — частота. На чём вещать, чтоб и добивало до Москвы из любой точки СССР. Я снова дернул Тима.
'Справку. На какой радиоволне вести передачу из Москвы. Чтоб приём был, а лишних ушей поменьше.
— Запрос принят. Стоимость — два трудодня.
Ободрал, зараза. Но частота — вещь тонкая, наугад нельзя. «Плачу». Тим выдал диапазон — короткие волны, конкретный участок. Я записал. Волну вписал в письмо в PS.
Всё складывалось. Письмо, блокнот, инструкция, частота, время, канал обратной связи через «Вечёрку». Дерзкий, шпионский, невозможный план — и он лежал передо мной на столе, готовый на три четверти. Я сидел, перечитывал и меня потряхивало от азарта: я собирался писать вождю. Диктовать будущее самому…
Ключ в двери.
Я и не услышал шагов на лестнице — заработался. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и влетела Ольга — раскрасневшаяся, растрёпанная, с сияющими глазами, прямо с мороза, с дежурства, в пальто нараспашку.
— Нашла! — выпалила она с порога, потрясая журналом с зеленой обложкой. — Витя, я нашла! Статью этого твоего Флеминга! Про плесень, про пенициллин — всё как ты говорил, всё правда!
Она сияла — впервые за все дни по-настоящему, азартно, счастливо, как учёный, напавший на след. И бросилась к столу — показать, поделиться, — прямо туда, где под моей рукой лежало письмо. Сталину.
Я накрыл письмо ладонью — небрежно, будто просто оперся, — и сгрёб листы, и сунул их за пазуху одним движением, привычным уже, вороватым.
— Молодец, — сказал я, вставая ей навстречу, улыбаясь, заслоняя стол спиной. — Умница ты моя. Ну-ка, показывай, что нашла.
Она, счастливая, ничего не заметила.
Второй раз под землю я полез спустя опять во время нового дежурства Ольги. Нес с собой письмо, запечатанное в плотный конверт, с надписью: «Строго конфиденциально. Лично в руки товарищу Сталину И. В.» Внутри — само письмо, шифроблокнот, наставление.
Дорогу я помнил назубок. Люк у Тайницкой, скобы, галерея, ниша с развороченной кладкой — мимо неё, дальше, вверх, поворотами, к тому отнорку с глазком и трубкой. Тим по-прежнему глох тут наглухо — «уровень доступа недостаточен», — но мне и не нужен был ИИ.
Я приник к трубке и ждал, переодически подглядывая в щель. Долго. Наверху, в приёмной, скучал дежурный — не тот, прошлый, другой голос, помоложе, но такой же сонный. Шуршал бумагами, зевал, один раз ответил на короткий звонок. Я ждал, вжавшись в холодный камень, считая его шаги, его вздохи. И дождался.
Скрипнул стул. Шаги — от стола, к двери, из комнаты. Хлопнула дальняя дверь. Тишина. Быстрая проверка через глазок, отлично, секретарь куда-то отлучился. По нужде ли, за кипятком, покурить, — но оставил приёмную пустой. У меня было всего несколько минут и я не стал тратить их зря.
Потайная дверца — низкая, замаскированная под обшивку — поддалась тихо. Я скользнул в приёмную — полутёмную, с одной настольной лампой, тяжелыми шкафами, забитыми бумагами и папками. Стол секретаря, на нём — раскрытая чернильница, документы, недопитый стакан чаю, ещё парящий. Я не мешкал ни секунды. Положил конверт на самое видное место — поверх бумаг, под лампу, надписью вверх, чтобы первое, что увидел вернувшийся секретарь, было: «Лично в руки товарищу Сталину». Такое не выбросят. Такое не вскроют — побоятся. Передадут, как есть, наверх.
И — назад. В дверцу, в темноту, задвинуть за собой. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Сделано.
Обратно я шёл быстро, почти бежал сквозь тьму, и вынырнул из люка у Тайницкой уже под утро — в тот глухой, стылый час, когда ночь на исходе, а город ещё спит. Задвинул крышку, отдышался морозным воздухом и двинулся дворами домой, на Полянку. Опять дворами, короткими перебежками.