Стройки. Газета захлёбывалась ими: Магнитка даёт чугун, Днепрогэс — ток, Уралмаш, Кузнецк, тракторные заводы, вторая пятилетка, «догнать и перегнать», выплавка, тонны, проценты, рапорты, встречные планы. Страна-стройка, страна-домна, кующая своё завтра.
А еще была колонка про московское метро. Вот-вот пустят первую линию: поезда уже ходят по трассе, обкатывают, эскалаторы — свои, советские. «Подземные дворцы», «мрамор и гранит для трудящихся», «не грязная кишка, как у буржуев, а сияющие залы для народа-хозяина». Скоро, совсем скоро москвич спустится под землю — в свет, в мрамор, в чудо.
На последней полосе — про культуру, про отдых. «Вечёрка» тем и хороша: под конец подпускала жизни, лёгкого. Про кино — зазывали на «Чапаева» — тот шёл уже который месяц, а всё с аншлагами, вся Москва пересматривала по третьему разу. А еще про утёсовский оркестр, танцы, каток в Парке культуры. Люди жили: влюблялись, ходили в кино, смеялись в темноте зала над Петькой и Анкой.
Внизу, петитом, шли частные объявления. Те самые, ради которых я, вообще-то, и косился теперь на «Вечёрку» с особым интересом: сюда, в этот раздел, я велел Сталину слать весточку Петру Чайкину. Я по привычке пробежал колонку глазами — нет ли уже? Рано, конечно, но вдруг?
Чайкина не было. Было другое.
Между «продаю пианино, недорого» и «меняю комнату на Арбате на две в любом районе» стояло, набранное тем же мелким, будничным шрифтом:
«Я, Иван Васильевич Верзилов, порываю всякую связь с моим отцом, разоблачённым как враг народа, отрекаюсь от него и прошу впредь не считать меня его сыном».
И ниже, через одно, ещё:
«Анна Коваленко отмежевывается от своего мужа, оказавшегося врагом народа, и снимает с себя его фамилию».
Меня будто окатило холодом. Вот так. Между пианино и комнатой на Арбате, тем же шрифтом, за те же копейки за строчку. Сын отрекается от отца. Жена — от мужа. И это было так буднично оформлено, так ровно вписано в колонку между бытовым хламом, что от этой самой будничности и делалось по-настоящему страшно.
Я подумал про своего отца — Синелобова, — который сейчас сидел на Лубянке и не признавался, держался, никого не топил. И про то, что где-то, может, в этой же газете, в другой день, могло бы стоять и «я, Иван Синелобов, отрекаюсь…». Не стояло. Иван не отрёкся — Иван сбежал.
Дочитав газету, я аккуратно сложил ее, выкинул в урну. Еще раз поразглядывал толпу. Она была пёстрая и нервная. Старушки в вытертых шубках, прижимающие к груди узелки, — несли последнее, фамильное серебро, колечки, крестики. Мужики с сумками. Тётки, зыркающие по сторонам — не отняли бы, не обсчитали бы. Спекулянтского вида типы, трущиеся у входа. И над каждым, стоило сосредоточиться, проступала плашка — я уже наловчился считывать их походя, не пялясь.
Единицы, двойки, тройки. Домохозяйки, служащие, работяги, спекулянты. Обычный люд, обычные уровни. Никто не выбивался.
Я смотрел внимательно — искал одно: агентов. Наблюдение. Тех, кто пасёт Торгсин, — а что пасёт, я не сомневался, справка Тима прямо предупреждала: место скопления золота под негласным присмотром. Я искал глазами, кто тут лишний. Кто стоит слишком долго без дела. Кто слишком уж «просто прохожий». У кого над головой — не рабочая тройка, а что-нибудь повыше, поопаснее. Или, хуже того, — несчитываемая плашка, затянутая «изморозью», как тогда, на обыске, у человека из Бюро. Вот этого я боялся больше всего: скрытый уровень означал бы серьёзную контору, наблюдателя не из простых.
Раз. Другой. Прошёлся взглядом по всей площади перед входом, по окнам напротив, по редким машинам у обочины, по фланирующим личностям.
Ничего.
Ни одной скрытой плашки. Ни одного уровня, который заставил бы меня насторожиться, — так, топтался у входа один тип уровня четвёртого, но по виду обычный барыга-перекупщик, что вьётся у таких мест, ловя выходящих с бонами. Ни агентов под прикрытием, ни «изморози», ни засады. Обычная толчея обычного дня. Похоже, сегодня чисто. Похоже, можно.
Риск горел пятёркой — но он теперь всегда был красным, к нему я притерпелся. А глаза говорили: чисто. Наблюдения нет, плашки не врут.
Пора.
Я поправил кепку, тронул за пазухой тряпицу с двумя тяжёлыми кружочками — и, влившись в поток, пошёл к дверям Торгсина.
Глава 22
Внутри Торгсин впечатлял.
После серой, голодноватой Москвы за дверью — здесь был другой мир, сытый, почти сказочный. За стеклом витрин и прилавков лежало то, чего простой смертный не видел неделями: колбасы, окорока, головы жёлтого сыра, россыпи конфет в ярких обёртках, коробки печенья, консервы с иностранными наклейками, отрезы мануфактуры, обувь, часы, одежда…. Пахло кофе, шоколадом, дорогим парфюмом. Публика чинно расхаживала вдоль прилавков, а у дальней стены, за окошком с решёткой, шла главная торговля — приёмка. Туда, к окошку с надписью «Скупка ценностей», и тянулась очередь.